Чукотские новеллы - Александр Евгеньевич Миронов
Гневно кричала сирена парохода. Беленькие шлюпки быстро скользили от судна к берегу и обратно. Пароход торопился: весна была необычайно обильна пушниной, и в каждой бухте судно стояло гораздо дольше положенного срока, ожидая, пока погрузят в трюмы огромную добычу колхозов. Тюки со шкурами медведей, песцов и нерп завалили трюмы. Они громоздились на палубе, ожидая уборки. Капитан нервничал, воплями сирены подгоняя шлюпки: рейс очень затягивался.
Последняя шлюпка отвезла к пароходу двух последних на чукотском берегу пассажиров. Таня осторожно поддерживала Николая. Оба они, не отрываясь, смотрели на берег и махали платками. Больного осторожно подняли на борт судна. Люди с берега видели, как он стал у фальшборта, и рядом с ним стала Таня. Они молча смотрели на низкий серый берег и на людей, толпившихся у самой воды.
Пароход на прощанье троекратно рявкнул. С берега донесся ружейный залп, и над провожающими всплыло серое облако порохового дыма.
— До свидания! — кричал Колька, но крик его не долетел до берега.
Вода под кормой парохода вскипела, оделась гривастой пеной. Пароход развернулся носом к выходу в море и быстро пошел из бухты.
Колька все еще стоял, пристально глядя на серую полоску исчезающего берега. Он не мог видеть, как ребята медленно побрели прочь от моря, и как у многих из них по щекам текли слезы.
Год прошел незаметно, как незаметно проходит время для людей, забывающих о нем в работе. Новая весна солнечным пологом накрыла серые степи Чукотки. Лед, лопнув у берегов, под натиском южного ветра быстро ушел на север.
В стойбищах ждали первых пароходов с припасами, с товарами и почтой. Колхозные амбары были заполнены мягкими тюками шкур зимнего промысла: в этом году зима для колхоза была еще более обильной на зверя, и потому так радостно встречали люди весну. Лишь вспоминая о Кольке, многие грустно качали головами: Колька давно ничего не писал о себе. Что с ним?
Радость была и в заливе Лаврентия: тут открывали первую в крае культбазу со школой, с больницей и даже с кино. Много гостей съехалось на торжество. Люди осматривали свою культбазу, охотно смывали в бане вековечную грязь, ходили в больницу щупать мягкие одеяла на койках и громко смеялись в кино, глядя на плоских людей, двигающихся до полотну.
Все были очень довольны своей культбазой.
Но еще большей стала радость, когда в бухту, громко гудя, вошел черный, большой пароход. Грохоча якорным канатом, он стал против стойбища. Приветствовать долгожданных гостей высыпали на берег все люди стойбища. Дети носились взапуски, толкая взрослых. Взрослые нетерпеливо топтались с ноги на ногу. Лишь старики, которым непристойно удивляться, невозмутимо сосали свои короткие трубки.
С борта судна, блеснув белизной, скользнула шлюпка к плавно закачалась на воде. По трапу в нее спустилось несколько человек. Шлюпка, волнуя спокойную воду бухты, быстро пошла к берегу.
На носу ее, спиной к земле, сидел человек. Он не оглядывался, видимо наблюдая за пароходом. Но, когда шлюпка ткнулась белым носом в песок, человек легко вскочил на борт ее и выпрыгнул на берег.
— Колька!.. — пронесся над толпой встречающих радостный рев. Люди бросились к Малеву, подхватили его на руки. Даже старики, которым непристойно удивляться, забыли свою постоянную невозмутимость и, по-детски притопывая, заплясали по песку.
— Колька, наш Колька приехал! — вместе со всеми кричали они.
— Не ждали? А я нарочно не писал, что приеду, целуясь без разбора со всеми, смеялся Колька Малев.
…На второй шлюпке приехала Таня.
Радость, большая радость была в этот день в заливе Лаврентия.
ЗАКОН ПРЕДКОВ
С каждым днем беспокойство все сильнее охватывало Навагина. До Петропавловска было еще терпимо: море, полузабытое за годы жизни в Москве, туманные очертания берегов, сырой ветер — все это вновь возвращалось в его жизнь, напоминая о далекой родине. Но постепенно он свыкся с морем. Захотелось как можно скорее добраться до серой, скалистой и пустынной земли, откуда шесть лет назад пароход увез его пугливым и замкнутым мальчиком.
Дни тянулись однообразно и долго.
Шестибалльный норд-остовый ветер развел крутую волну. Тяжело груженный пароход раскачивало, как поплавок: в каютах ничто не держалось на месте. Казалось бы — только и спать в такую погоду! Но Навагин, лишь продремав ночь, рано утром набрасывал непромокаемый плащ и отправлялся на нос парохода, — на полубак. Здесь качало особенно сильно. Соленые гребни волн со свистом и шелестом перехлестывали через борт, каскадами брызг обдавая человека. Мелкий дождь беспрестанно сыпался из низких туч. Завывал ветер. Пассажиры и даже привычные к непогодам Охотского моря матросы с удивлением наблюдали за странным путником, бессменно дежурившим на полубаке. Матросы пробовали заговаривать с ним. Навагин вежливо улыбался и, подергивая синий парашютный значок на груди, отвечал невпопад. Он стремился отделаться лаконичными и короткими ответами.
Скоро все оставили странного пассажира в покое. Никому не мешая, он продолжал маячить на носу корабля, покидая свой наблюдательный пост лишь для короткого сна, для обеда и завтрака.
…Эта навязчивая идея появилась внезапно: первым на корабле увидеть берега Чукотки. Вначале она была капризом вынужденного безделья, но постепенно превратилась в необходимость, побороть которую нехватало сил. Казалось, вместе с берегом он увидит и то, что сможет разрешить сомнения, мучающие его все последние дни.
Берега он увидел действительно первым, но облегчения не ощутил. Берега плыли мимо левого борта судна, они были серыми, хмурыми и туманными. От них веяло холодом и пустынностью. Земля лежала суровая и красивая в своей безмолвности: Навагин невольно сравнил ее со сказочной спящей красавицей. Веками, беспробудно спала эта земля. В недрах ее таились неиссякаемые богатства. Пурги и ветры носились над ней. Редкие звери пятнали следами пушистые россыпи снегов. Еще более редкие люди ютились на крошечных клочочках ее, влача нищенское, полуживотное существование. Люди тысячелетиями жили по древним и первобытным законам предков, они охотились на зверей, одевались в звериные шкуры и ели звериное мясо. Звери плодились, они привыкли к суровой полярной природе, и не исчезали. Люди же вымирали: они гибли от морозов и пурги, от страшных медведей, от голода и, наконец, от себе подобных.
Память людей хранит здесь воспоминания о мрачных годах бесправия, равного которому нет на земном шаре.
Думать об этом Навагину было мучительно-больно. Он отчетливо помнил длиннобородых и тучных русских купцов, едких, поджарых и резких американцев, чисто выбритых и надменных английских негоциантов. Все они были одинаково жадны и ненасытны
