Тень против света. - Сира Грин

В итоге я всё равно их потеряла. Не потому, что кто-то отнял — потому что я сама отступила. Сделала шаг назад, потом ещё один, потом исчезла совсем, чтобы ни один из них больше не оказался на линии огня. Это решение раздирало меня изнутри, словно когтистая лапа медленно проводила по рёбрам, выдирая куски души. Но они остались живы. Дышали. Смеялись где-то там, далеко. А значит, выбор был правильным. Чем дальше от меня люди, тем безопаснее их завтра.

Я медленно провела ладонью по волосам — будто могла пригладить не только пряди, но и мысли, которые давно торчали острыми осколками, впиваясь в виски при каждом движении. Тяжёлый, прерывистый выдох сорвался с губ сам собой. Холодная вода из-под крана обожгла лицо, немного отрезвила, но не очистила. Никакая вода не способна смыть прожитые годы — они въедаются в кожу, в память, в саму суть.

Комната обняла меня тёмной, вязкой тишиной. Ночь не принесла забвения — только медленное, неотвратимое погружение в густую темноту, где мысли шептали громче любых голосов, повторяя одно и то же: поздно, поздно, поздно.

А утром, ещё до того, как город окончательно проснулся и я успела собрать вещи, ноги сами понесли меня туда, куда я обязана была прийти. Будто долг тянул за собой незримой цепью — тяжёлой, холодной, неразрывной.

Я подняла голову только тогда, когда остановилась.

Две маленькие свежие могилки. Две аккуратные таблички с именами, вырезанными так старательно, будто кто-то пытался удержать их в этом мире хотя бы буквами. Две фотографии — яркие, солнечные улыбки, которые больше никогда не оживут. Я опустилась на колени, положив на тёмную, ещё влажную от росы землю жёлтые цветы. Мелочь. Почти ничего. Но больше мне нечего было им дать.

— Теперь с ней всё будет хорошо, — прошептала я, едва слышно, словно боялась спугнуть тишину кладбища.

Внутри рвалось многое. Хотелось крикнуть им, что я пыталась — изо всех сил, до крови на ладонях, до хрипа в горле. Хотелось попросить прощения за то, что опоздала. За то, что не спасла всех. За то, что моя тень легла на их жизнь слишком тяжёлой ношей. Но слова — всего лишь ветер. Они не воскресят мёртвых, не сотрут боль, не вернут утраченное тепло.

Поэтому я просто молчала. Осталась рядом ещё несколько долгих секунд, чувствуя, как земля под коленями холодит кожу сквозь ткань, как утренний туман оседает на ресницах влагой, похожей на слёзы, которых у меня больше нет.

Потом поднялась. Медленно. Словно каждое движение стоило части меня. Мне оставалось лишь одно место, которое я не могла обойти стороной.

***

Больница встретила меня привычно — слепящим белым цветом , резким, стерильным запахом лекарств и спирта, тихими кивками медсестёр, которые давно привыкли видеть здесь Аманду. Аманда не пугала. Аманда была своей — тихой травницей с окраины.

В палате Мирабель лежала неподвижно, почти безмятежно, словно обычная девчонка, просто вымотанная долгим, тяжёлым днём. Только синяки на запястьях и лодыжках — тёмные, уродливые следы от верёвок — да бледность, проступающая сквозь кожу, выдавали правду. Я остановилась у края кровати, позволяя себе просто смотреть. Дышать. Убедиться, что она здесь, живая, в безопасности. Что этот кошмар для неё наконец закончился.

Уже сделала шаг к двери, когда за спиной раздался едва слышный, надломленный шёпот: — Прости меня…

Голос был слабым, почти потерянным в подушке, но в нём дрогнуло нечто настоящее — не страх, не отвращение, а что-то живое, тёплое, почти невыносимое.

Я обернулась. Она смотрела на меня широко распахнутыми глазами. Тень испуга, конечно, была — люди всегда боятся Аниту Зинвер. Но глубже, под этой тенью, пряталась благодарность — чистая, трепещущая, как пламя свечи на сквозняке. И вина. Совершенно ненужная, несправедливая вина. Я понимала её без слов. Она произнесла моё настоящее имя — и услышали только его. Ей не дали договорить. Не дали рассказать, что произошло на самом деле. Не дали защитить мою репутацию — или, точнее, ту её часть, которая ещё оставалась человеческой.

Она попыталась приподняться на локтях, но я мягко, почти невесомо коснулась её плеча и уложила обратно на подушку.

— Ты ни в чём не виновата, — сказала я тихо, почти шёпотом, проводя ладонью по её золотистым, спутанным волосам. Пальцы дрожали — едва заметно, но я это чувствовала. — И тебе не нужно извиняться. Если кто и должен просить прощения… так это я. Я не смогла спасти твоих сестёр. Если когда-нибудь сможешь… прости меня, Мирабель.

Её губы задрожали. Глаза мгновенно наполнились слезами — большими, прозрачными, как у ребёнка, который ещё не научился прятать боль. Она потянулась ко мне всем телом — маленькая, тёплая, живая — и уткнулась лицом мне в грудь. Я обняла её инстинктивно, крепко, чувствуя, как её худенькие плечи вздрагивают от тихих, сдавленных всхлипов.

И в этот миг я возненавидела себя сильнее, чем когда-либо. За то, что чувствовала тепло там, где должна была остаться только пустота. За то, что это тепло казалось правильным, нужным, почти радостным. Недостойным меня.

Она видела во мне не чудовище. Не убийцу из страшилок. Она видела человека. Человека, который пришёл и вытащил её из тьмы. И эта правда резала острее любого ножа.

Цена оказалась слишком высокой. Чтобы увидеть меня живой, ей пришлось пройти через такую боль, через которую не должен проходить никто — тем более ребёнок.

Мне хотелось, чтобы она по-прежнему верила всем слухам обо мне. Чтобы боялась. Чтобы держалась подальше. Лишь бы её сёстры были живы. Лишь бы у них была та простая, солнечная жизнь — с пирогами в саду, с уроками, с первыми влюблённостями, с будущим, которое не обрывается на полуслове.

Но реальность была злобной, жестокой, упрямой стервой. Она никогда не делала скидок. Никогда не торговалась.

Мне оставалось только держать её — крепко, но осторожно, словно она была сделана из тончайшего стекла. Слушать, как её дыхание постепенно выравнивается, как всхлипы затихают, превращаясь в усталое, ровное сопение. Надеяться — глупо, отчаянно, — что хотя бы часть этой боли останется позади. Что она вырастет, забудет хотя бы часть кошмара, найдёт свой свет.

А я… я снова уйду. Как всегда.

Чтобы больше никто из них не оказался рядом со мной, когда тьма в очередной раз придёт за своей добычей. Чтобы моя тень не легла на их жизнь тяжёлым, неотмываемым пятном.