все чаще и больше. Пила с какой-то злобой и отчаянием. И вот однажды, когда она, лежа на диване у себя в мастерской, мучительно раздумывала, где взять денег, «на огонек» зашел Очкарик. На этот раз его визит был деловым и коротким.
— Мне нужны деньги, — сказал он, — а за вами, дорогая...
Он назвал цифру долга, которую и без того Пронина очень хорошо помнила. Где взять? Однако и здесь Очкарик решил выручить. Его другу Джиму нужна серия статей о советских художниках и скульпторах для одного иностранного журнала. Пусть Пронина напишет эти статьи и подпишет их как угодно, любым псевдонимом, это неважно.
— О чем статьи? — поинтересовалась Пронина. Очкарик развел руками.
— Не знаю. Но если вы согласны, обо всем подробно расскажет Джим.
— И вы согласились? — спросил Андрей Андреевич.
— Я не увидела в этом предложении ничего предосудительного. Статьи советских художников мне не раз приходилось самой читать в иностранных газетах и журналах. Да, я дала согласие, но предупредила, что журналистка из меня никудышная. Мое дело лепить, а не писать. Как-то меня попросили дать заметку для «Вечерней Москвы», и то мне помог сотрудник редакции. «Вам помогут и в этот раз. Ведь Джим — корреспондент», — успокоил меня Очкарик.
Разговор с Джимом состоялся очень скоро. В том же ресторане, где они только что были. Однако, несмотря на хмель, несмотря на умоляющие взгляды Рудина: «Соглашайся, что тебе стоит!» — Пронина отказалась писать на тему, предложенную Джимом.
Иностранному корреспонденту нужна была серия статей о художниках и скульпторах, не приемлющих метода социалистического реализма. О тех, кто тянется к абстракционизму, кто, со слов Джима, якобы не получает поддержки ни от Союза художников, ни от государственных органов, ютится на чердаках и творит в тайне от посторонних взоров, боясь преследования.
— Но это же ложь! — возмутилась Пронина. — Лично я таких художников и скульпторов не знаю. Допускаю, что попадаются единицы, но их никто не преследует. Пусть мажут себе на здоровье. Все равно грош цена их мазне.
— Есть такие! — с апломбом заявил Очкарик, и Рудин поддержал его.
— А право на выдумку? У вас его никто не отнимает, — усмехнулся Джим. — Поверьте мне, опытному газетчику, без выдумки не обходится ни одна интересная статья.
И все же уговорить Татьяну Николаевну «бродвейщики» не сумели. Расставались злыми, недовольными друг другом. Рудин так и сверлил ненавидящим взглядом свою спутницу. Вначале они вдвоем заехали к ней на квартиру. Пронина забрала все остававшиеся дома деньги, прихватила чемоданчик для съестного. По дороге к Рудину купили вина, водки, закуски и вскоре были у него. Родители уже спали в соседней комнате.
Вначале молча и долго пили, а потом Рудина прорвало. Услышав в ответ на свои уговоры твердое и категорическое «нет», он назвал Пронину дурой, не понимающей собственной выгоды. Заявил, что платить долги не намерен, что ему все надоело. Слово за слово, и он начал ее оскорблять, ударил по лицу. Хмель туманил голову. Разъяренная от ругани и пощечины, не помня себя от незаслуженной обиды, Пронина стала во всем обвинять Рудина. Да, это он втянул ее в грязь, растоптал чувство, испоганил все лучшее, что у них было. А сейчас требует от нее еще участия в темной антисоветской сделке.
Во время спора женщина крикнула, что не пощадит ни себя, ни его, и тогда Рудин несколько раз ударил ее...
— Мне больно и тяжело вспоминать эту безобразную сцену. — Пронина говорила очень тихо, и Кравцов напрягал слух, чтобы услышать каждое слово. — Под рукой оказался нож. Но поверьте, в этот момент я меньше всего думала о том, что делаю. Мне было все равно...
***
Суд приговорил Пронину к лишению свободы, но счел возможным наказание считать условным. Одновременно суд вынес определение о привлечении Рудина к уголовной ответственности за избиения и истязания Прониной. Что же касается его участия в грязных делах Очкарика и компании, суд признал необходимым дело о них выделить в особое производство.
