Идущие стороной - Лев Самойлович Самойлов
Навстречу Андрею Андреевичу поднялся высокий черноволосый мужчина, до этого оживленно беседовавший с дружинниками.
— Здравствуйте, товарищ Кравцов. Капитан Стрешнев, Григорий Анатольевич, — представился он. — А ну, хлопцы, дайте нам поговорить с глазу на глаз.
Видимо, капитана здесь хорошо знали. Не прошло и минуты, как в комнате остались трое: Кравцов, Стрешнев и плотный; широкоплечий юноша — Олег Прохватилов.
— Ни в ваших, ни в моих поисках без дружинников не обойтись, — сказал Стрешнев. — Дело в том, Андрей Андреевич, что люди, интересующие меня, родились и живут именно здесь, в этом районе. Отсюда они начали свой жизненный путь, к сожалению, отнюдь не доблестный. Олег даже знавал кое-кого лично.
— Да, — подтвердил тот. — Еще ребятами вместе мяч гоняли.
— Но вряд ли моя подследственная имела возможность гонять мяч вместе с вами, — улыбнулся Кравцов. — Она значительно старше.
Вмешался капитан.
— Подследственная, потерпевший, — медленно проговорил он. — В практике нередки случаи, когда эти понятия приходится менять.
Андрей Андреевич кивнул головой. Эта мысль не раз за последние дни возникала и у него.
— Олег, покажите товарищу вашу коллекцию, — попросил Стрешнев.
Юноша извлек из стола альбом и стал листать его.
— Вот! — он ткнул пальцем и пододвинул к Кравцову альбом.
В роли комментатора выступал капитал.
— Любуйтесь. Этот, с бакенбардами и бородкой, именует себя Джо, хотя родители при рождении нарекли его Григорием. Мой тезка. Не понравилось. Меня лично это имя вполне устраивает. Франт с папироской во рту — Ли. Лохматая девица — всем известная Марго. А вот этот, постарше, в больших очках, иногда зовется Гарри, но чаще Очкариком. Эта фотография вам знакома, поэтому комментарии, как говорится, излишни. В компании величается Выпивохом.
Кравцов внимательно вглядывался в уже знакомые черты Всеволода Рудина. Нагловатое, красивое лицо с чуть выпуклыми глазами, чувственный рот...
— Что же, вся эта публика околачивается здесь, возле вокзала? — спросил Кравцов.
— Что вы! — отозвался Олек — Обычно отсюда они берут только разгон, а потом отправляются в центр, на улицу Горького, на площадь Свердлова, к «Метрополю», «Националю». Эти места они называют на американский лад Бродвеем. Звучит, видите ли!.. Им хочется не только походить на иностранцев своим внешним видом и дурацкими именами-кличками, по и представлять себя фланирующими по заграничным проспектам. Мелкая шушера! Бродвейщики!
— Бродвейщики — да, а насчет мелкой шушеры, не спеши, друг! — усмехнулся Стрешнев. — У нас с Андреем Андреевичем на этот счет особое мнение.
Кравцов молча кивнул головой. Он с удовлетворением слушал взволнованные, гневные слова Олега Прохватилова. «Настоящий советский парень. Такие как он перекроют дорогу всяким очкарикам, ли и выпивохам, научат жить по-настоящему, а если не пойдет в прок учеба, помогут вышвырнуть их вон, как мусор».
— Где вы их снимали? — спросил он Олега.
— Здесь в штабе. Они устроили в вокзальном буфете нечто вроде дебоша. Мы собирались выпустить специальную фотовитрину, поместить туда этих типов. А потом пришлось отложить.
— Почему?
Прохватилов замялся и посмотрел на капитана Стрешнева.
— Моя вина, — признался тот. — Не следует нам сейчас привлекать внимания к этим молодым людям...
В общем, так, — продолжал он, — если у вас, Андрей Андреевич, нет вопросов к Олегу, поблагодарим за гостеприимство, пожелаем успеха в большой работе ему и его друзьям и пойдем побродим по вечерней Москве. Люблю вечерние прогулки.
Город затихал. На трассе Садового кольца пешеходов стало меньше и можно было спокойно, не толкаясь, идти и беседовать вполголоса.
— Принцип: что бы ни делать, лишь бы ничего не делать, — вряд ли применим к этим людям. Нет, нет. Они не бездеятельны, но все их устремления, помыслы и дела направлены в чужую, не нашу сторону. Зашибать деньгу, устраивать «красивую жизнь», обтяпать дельце, прошвырнуться по Бродвею, идеями сыт не будешь — примерно такова жизненная программа всех этих героев не нашего времени.
Стрешнев говорил, словно думал вслух — медленно, негромко. В его голосе явственно проступали не только осуждение и неприязнь, но и нотки сожаления, большая человеческая грусть.
— Опасность заключается в том, — продолжал он, — что эти люди общаются с широким кругом молодежи, имеют с ней тесный контакт и влияют на некоторых ее представителей. К примеру, Ли — студент, Гарри крутится где-то фотокорреспондентом, Выпивох и Джо нашли себе пристанище в мире искусства...
— И под их влияние попадают даже люди старшего возраста, казалось бы, ничего общего не имеющие с ними, — сказал Кравцов.
— Вы о Прониной?
Андрей Андреевич кивнул.
— Мне нужна ваша помощь. — Капитан дружески взял под руку Кравцова. — Дело вот в чем. Особенно колоритной фигурой является Очкарик. Темный делец, махинатор... Я вижу, вы удивлены: с какой, мол, стати Комитет вмешивается в функции милиции и прокуратуры? Объясню. Очкарик периодически встречается с иностранным корреспондентом, именующим себя Джимом, а «побочная» деятельность этого, с позволения сказать, корреспондента, нас очень интересует.
— А причем Пронина?
— Она тоже сталкивалась с Джимом.
Этого ответа Кравцов ждал. Мысленно он уже представил себе цепочку, на одном конце которой находился иностранец Джим, в середине — Рудин и его друзья, на другом конце цепочки — советский скульптор Пронина. Но что общего было у них? Может быть, просто совместная попойка, случайное знакомство за ресторанным столиком?
— Ваша подследственная проходит стороной, — продолжал капитан Стрешнев. — Поэтому мы считаем так: вы с ней уже знакомы, не раз говорили по-душам, вряд ли стоит сейчас включаться новому человеку в ваш дуэт. Ведь не исключено, что Пронина ничего толком и не знает. Но попробуйте, проверьте осторожно. И еще одна просьба: с Рудиным на эту тему — ни слова. Поинтересуйтесь только одним: кто навещает его в больнице?
Расстались как добрые, старые друзья. Кравцов медленно шел по улицам затихающей Москвы. Чувство горечи не покидало его. «Как же так получается? Буквально рядом,
