Троесолнца - Наталья Шунина

аморальность) квест: игра с собственной совестью, успех в которой прибивает к его берегам блага, а поражение приводит к творческой несостоятельности (это было худшим из поражений). Порой ему казалось, что он хранит дикий секрет, порой – что он сумасшедший. А суть квеста заключалась не в том, чтобы непременно делать то, что диктует совесть, ибо она бывает глупа и слепа, а чтобы подключать некую высокую интуицию, которая предугадает правильность выбора. И часто случалось, что выбор, совершённый по совести, был мелок и приводил к целой лавине несчастий, а то, что предугадывала интуиция, через три шага вело к худшему из зол. Поэтому требовалась не только совесть, но ещё духовное зрение, ясный ум и масса других качеств, навыков и духовных инструментариев для манипуляции в этой тонкой сфере духа.

Давно, уже очень давно его измучила эта теория. Вот два дня назад он попытался её и себя, проеденного ею насквозь, проклясть. Однако всё как будто возвращалось на круги своя. Он как будто уже не мог жить иначе, и в его голове щёлкал и щёлкал пряльщик, созданный им и выдающий ему «правила» на новый день, и варианты ответов, и варианты развития событий. А то, что он единственный со всего курса получил заказ на роспись стены для уважаемого господина бывшего мэра, ему нашёптывало, что, может (может ведь, чёрт подери!), всё же это приносит результаты, и ещё немного, и он усовершенствуется и сонастроится с музыкальным инструментом вселенной.

Из лавки «Хрустальный Гусь» доносился клавесин. Точнее, поскрипывающая, заунывная запись странной мелодии, состоящей из одних реприз, шедших одна за другой и вгоняющей слушателя в состояние какой-то меланхолической зависимости от этих повторений. У окна, при свете зажжённого абажура с райскими птичками и цветочками, заваленный со всех сторон пыльными статуэтками, картинами, стульями, сосудами разного назначения, конфетницами, книгами, покрывалами, подсвечниками и неработающими граммофонами, с перьевой ручкой в руке сидел старьёвщик, согнувшись перед большим выцветшим журналом и как будто согбенным телом повторяя свой крючковатый нос.

Он проводил плановую опись своего имущества. И сейчас перед ним стоял весь позеленевший ковшик, на осмотр которого он уже потратил час и пришёл к неутешительному выводу: снова надо чистить. Удручало старьёвщика то, что поучительные слова, отчеканенные по венцу его, уже стали нечитабельны. А ведь он хотел было его сфотографировать и написать небольшую статейку, увязав традицию чеканки надписей на ковшиках с исследованиями Масару Эмото об «информационности» воды, и тем самым хоть как-то создать движение вокруг своего магазинчика и всколыхнуть его стоячие воды. Увы, в лавку забредали только от нечего делать или прячась от непогоды, и то пару раз в квартал.

– А вот и мой крайний покупатель, – улыбнулся старьёвщик, приподнимаясь, чтоб пожать через прилавок руку юноше, – в прошлый раз вы у меня взяли журнал по савафидской и табризской миниатюре. Да-а-а, ещё той гвардии востоковедов. Эх, вот это было движение на Восток. Так как вы его нашли?

– Отлично, очень даже мне помог. Как вы всё помните? – проговорил Бажен, подавая руку старьёвщику и встречая глазами его умный и несколько лукавый взгляд. – Но сейчас я к вам пришёл по другому поводу. Ищу одного человека, которого предположительно вы знаете.

– Ну что же, всем, чем смогу, помогу.

– Вы вот заходили в «Дымовину» несколько раз с мужчиной средних лет, у него ещё, как бы это, залысина, полукругом такая, глаза большие, нос крупный, как будто загибающийся вниз на кончике…

– Ну, уж вы описываете меня или семита, – подмигнул старьёвщик, – припоминать тут нечего: в подобного рода заведения я могу зайти только в компании Толи Сикорского. Анатолия Вячеславовича Сикорского… А вам он по какому вопросу понадобился?

– Дело в том, что в «Дымовине» произошёл инцидент с участием одного подростка, и ваш товарищ видел это и сказал, что он знает парня.

Старьёвщик полез под лавку, достал не менее выцветшую, чем его журнал, записную книжку, надел очки, в которых окуляр был только слева, и начал её листать.

– Вот, пожалуйста, перепишите, звоните и от меня передавайте привет.

Бажен поблагодарил, огляделся кругом, вдруг подумав, что в этих грудах вполне мог заваляться какой-нибудь старинный китоврасик на любопытных гравюрках или гобеленах, изображение которого, быть может, его подтолкнёт. Но следом промелькнула странная мыслишка: «Не сейчас». Почему не сейчас, ни один здравомыслящий человек ему бы не объяснил, но всё это было связано с его теорией и дурной интуицией, которая шептала ему, что китовраса и метиса не надо смешивать походя. Художник попрощался и, отойдя на достаточное расстояние от магазинчика, из которого по-прежнему доносился клавесин и ему вслед выглядывал одинокий старьёвщик, набрал номер.

– Знаю-знаю, о ком речь. И вас помню, – отвечал Сикорский, – вы его пытались вытащить. М-да уж, невезучий, вляпался в гнусную историю, а накануне отец его бросил. Нет, так и не объявился. Ни мальчик, ни отец. Да, я что-то такое слышал, что у него нет паспорта. Стало быть, не было человека и не стало вовсе. Но вы запишите номер моей соседки Анастасии Ивановны, – он продиктовал номер и положил трубку.

Анастасия Ивановна Нежину помочь не смогла, сказав, что он исчез, сотовый не снимает, в то время как у неё накопилось громадьё хозяйственных дел и она уже не в состоянии справляться, тем более и отца его на подмоге нет.

– А почему и когда сбежал его отец?

– Знаете ли, сбегают не по благовидным причинам. А вообще, как мне сказал Сикорский, некто, похожий на него, пришел к старьёвщику и продал ему кольцо. Это совпало с его исчезновением. Ну, а больше ничем не помогу.

– Спасибо за информацию, Анастасия Ивановна, – поблагодарил Нежин, поняв, что он совершенно не должен и не обязан брать на себя весь этот сыр-бор и в нём разбираться.

Однако именно сыр-бор и не давал ему почувствовать удовлетворение и погрузиться в работу. Одно дело, он нашёл бы его: тогда было бы понятно, что он повиновался «правилу» и далее «свободен». А вот если не нашёл? Засчитываются ли благие попытки? Хотя о благости в его ситуации вообще речи не шло: он, скорее, чувствовал себя мутантом от добрых дел, чем взволнованным чужой судьбой человеком. И верно, он чувствовал, что честнее уже не искать метиса и не вмешиваться. Честнее, честнее! Но разве он честный?!

От старьёвщика он пока далеко не отошёл и бродил, занятый разговорами по телефону, по скверику напротив. Всего три минуты, и он снова услышит клавесин, а вскоре ощутит запах его лавки: сырой и пыльный с горчинкой сандала. Справа от него продавали