Пташка Барса - Ая Кучер
Хуй там. Он считывает. Ждёт, когда Плахов дрогнет.
А Плахов – тот вообще закуривает с видом человека, которому похуй. Тлеющий бычок, еле заметная дрожь в пальцах.
Выдержку щупают, нервы трогают, как струны. И ведь, сука, причина всей этой их ненависти – какая-то хуйня.
То ли девку не поделили. То ли она их наебала, и теперь они из принципа хоронят бизнесы друг друга.
– Ты пиздец как постарел, – хмыкает Плахов, подаваясь чуть вперёд. – Не удивительно, что тебя Ева кинула.
Ну вот. Понеслась.
Значит, всё-таки девка виновата.
– Она никогда интеллектом не обладала, – парирует Джураев. – Подходит тебе.
– Аккуратнее, – бросаю. – Правила вы знаете. Без оскорблений.
Оба морщатся. Как дети, у которых конфетку забрали. Но кивают.
Бля, как же приятно.
Честно. Прям по венам щекочет, когда такие ублюдки сидят напротив друг друга, а я – между.
Потому что никто другой не смог бы удержать этих псов от разрыва глоток. А я – могу. И они это знают. Видят. Чувствуют.
В этом власть.
Когда самый свирепый зверь при тебе язык прикусывает. Когда щёлк пальцами – и разлетаются те, кто вчера считались неприкасаемыми.
Но, сука, как же бесит их тупость.
Вот сидят два авторитета, две головы, две легенды. Вместо того чтоб мозги сложить, чтобы общего врага раздавить, который их людей методично выкашивает, они хуйнёй страдают.
Начинается. Только разговор тронулся с мёртвой точки – и сразу, блядь, разнос. Вот буквально пару фраз успели друг другу кинуть.
Обсудили пару вариантов, как вытравить эту крысу из системы. Явно кто-то сливает. Кто-то из своих.
Но по одиночке ни один не тянет – информации мало, зацепок ещё меньше. А вот вместе… Что-то, может, и выйдет.
– Я тебе говорю, что это залётные! – голос Джураева хлёсткий, с нажимом. – Не городские. Они с улицы, не из круга.
– Да ёб твою мать! – рявкает Плахов, взрываясь.
– Ты какого хера мою мать приплетаешь?!
Сука. Джураев – восточный мужик старой закалки. Там «мать» – это святое.
Я подаюсь вперёд. Говорю спокойно, но с тем нажимом, от которого даже у бывалых языки отсыхают:
– Без матов. И оскорблений.
– Да это просто фраза! – Плахов отмахивается. – Чё ты зарубился? Думал бы лучше о том, что твой груз отжали.
– Я сам решу, о чём мне думать, – отрезает Джураев. – Ещё раз мать мою вспомнишь – язык отрежу.
И всё. Вот оно. Вибрация, как от натянутой струны. Сейчас – дёрни, и всё полетит.
Я выдыхаю носом. Руки сцеплены на столе. Не двигаюсь. Каждый взгляд просчитываю.
Я напряжён. В каждой мышце. Внутри – сжатый пружиной зверь. Пламя – вот тут, под кожей.
Я тянусь к кружке, делаю глоток. Горький чай. Без сахара. Как надо.
– Ладно, – говорю. – Закончили базар про семьи. Возвращаемся к делу. Крыса есть. И она играет не на вас, а против вас обоих. Если не найдёте способ работать вместе – вас по одному и похоронят.
Молчание. Потом короткие кивки. А я ловлю на себе взгляды обоих. Не просто так. Присматриваются.
Понимают, что сегодня здесь не они главные. И никогда уже не будут.
Всё это время я чувствую, как напряжение натянуто, как струна. Ещё чуть – и лопнет.
Если что-то пойдёт не так – конец.
Я не дома. Не в своей берлоге. Не на своём поле. Этот город делят Плахов и Джураев. У каждого своя территория, свои крысы, свои менты.
А я тут, по сути, гость. Моих людей тут меньше, позиции слабее.
Все согласились с условиями. Но могут в любой момент передумать. И мне придётся начать кровавую бойню.
Но именно это и будоражит. Игра на грани. Тут либо ты, либо тебя. Именно за такие моменты я и люблю эту работу.
Здесь нет серого. Или чёрное, или белое. Выжил – победил. Остальное – похуй.
– Надо решать с ментами, – цедит Плахов. – Они перебегают.
– Мои менты на меня работают, – отвечает Джураев, прищурившись. – Это тебе лучше следить за тем, как ментов приручаешь.
– Ты совсем слепой, если не шаришь, что они инфу кому-то сливают.
– Я уверен в своих людях.
– Да бля, Джураев, ёб твою мать…
И всё происходит в одно мгновение. Щелчок. Движение. Рывок.
Джураев подскакивает, хватает кружку со стола и запускает ею в голову Плахова.
Я вижу, как она летит. Словно в замедленной съёмке. Раздаётся глухой хруст – фарфор разбивается о висок Плахова.
Тот откидывается, падает с кресла. Стул грохочет. На полу – кровь. Кто-то из его охраны дёргается.
Пиздец. Это значит только одно.
Это война.
Глава 42. Барс
Холодная, тяжёлая злость падает внутрь грудной клетки. Я понимаю это раньше, чем успеваю подумать.
Всё. Точка невозврата.
Перемирие сдохло. Условия растоптаны. Слова больше не стоят нихуя. Теперь каждый здесь – мишень.
И я в том числе.
Город не мой. Территория не моя. Люди не мои.
Всем конец.
Я чувствую, как в висках начинает пульсировать. Чётко. Ритмично. Как таймер обратного отсчёта.
Внутри всё сжимается в тугой узел – готовность, злость, холодный расчёт.
Если сейчас не остановить – склад зальёт кровью.
Плахов вскакивает как зверь. Лицо перекошено, глаза бешеные. Он не думает – он летит. Прямо на Джураева.
Намерение читается мгновенно: разорвать. Голыми руками, если понадобится.
Я вижу это за долю секунды.
– Бахтияр!
Он реагирует мгновенно. Ни вопроса, ни паузы. В один рывок перехватывает Плахова сбоку, вклинивается корпусом, захватывает руки, срывая траекторию.
Плахов рвётся, рычит, бьётся, но Бахтияр держит. Жёстко. До хруста.
Я оказываюсь перед Джураевым почти одновременно. Оттесняю его назад, перекрывая путь. Не даю кинуться в ответ.
Воздух в помещении становится плотным. Его будто можно резать ножом. Он давит на грудь, лезет в лёгкие, трещит от надвигающегося пиздеца.
У Плахова лицо залито кровью. Она стекает по виску, по щеке, капает на бетон. Глаза стеклянные, без дна.
Джураев не лучше. Тёмный, закаменевший. Вены на шее вздулись, взгляд узкий, режущий.
Сука.
Я чувствую, как ярость хлещет по венам. Внутри всё горит. Руки зудят, челюсть сводит.
Я понимаю это ясно и чётко: сейчас Плахов и Джураев пойдут друг против друга войной. Не здесь – так
