Рыцари Эволюции - Константин Каин
Лисса смотрела на него долго, держа за плечи, и оловянная вода внизу делалась розовой, и в наставшей тишине Сэт впервые услышал, как у неё, у собранной, отсчитанной Лиссы, сбито и испуганно бьётся сердце.
— Ты пугаешь меня, Миккон, — сказала она тихо. — Но я всё равно не уйду. Знаешь, почему? — Она криво усмехнулась, и в усмешке этой было больше нежности, чем она хотела показать. — Потому что я наконец дерусь с тем, кого мне не подобрали. И будь ты хоть трижды страшным — это мой выбор, первый за всю жизнь, и я его не отдам никому.
Она помогла ему встать, и они какое-то время сидели рядом на краю серого круга, плечом к плечу, и Лисса не убирала руки с его плеча, и Сэт не отстранялся, хотя обоим полагалось бы — ей по крови, ему по робости. Вода внизу шла розовым. Светало.
— Я тебе вот чего не говорила, — произнесла она наконец, глядя на воду, а не на него. — Дома мне нашли жениха. Давно. Из старшей ветви, для очков клана. Я его видела дважды — хороший, скучный. Меня не спросили — наследниц никогда не спрашивают, наследницами расплачиваются. — Она усмехнулась, и усмешка вышла горькой. — И вот я каждое утро бегаю сюда, к воде, к приютскому с проклятого Пути, у которого ни кю, ни имени, ни гроша, и дерусь с ним до крови, и не понимаю, что мне за это будет. — Она наконец повернула к нему лицо, и оно было совсем близко, без маски, молодое и упрямое. — Только я больше не хочу, чтоб за меня выбирали. Поняла это здесь, на твоём дряхлом круге. Так что пугай меня сколько хочешь, Миккон. Я уже выбрала.
Сэт не знал, что сказать, — слов на такое у него не водилось, в детдоме им не учили. Он сделал единственное, что умел — посмотрел на неё тем, что видело течение, на её сбитое испуганное сердце, — и увидел, что под холодной собранной Лиссой, под наследницей Наоке, под метрономом сидит такая же одинокая, всю жизнь не выбиравшая за себя душа, как и он сам. И от этого знания у него перехватило горло сильнее, чем от любой боли.
— Я тоже, — сказал он. Глупо, невпопад, но это было всё, что у него нашлось. — Выбрал. Тебя. Хоть и не умею выбирать.
Лисса фыркнула — сквозь что-то подозрительно блестящее в глазах — и пихнула его в плечо, по-мальчишески, разрушая миг, пока он не стал невыносимым.
— Кровь утри, выбиральщик, — буркнула она. — На аттестацию явишься с разбитым носом — кураторы решат, тебя уже кто-то отделал, и будут правы, между прочим.
* * *
В F7 Токей, едва глянув на него, выронил тарелку.
— Сядь, — сказал он, и голос у него был чужой. — Сэт. Сядь и не двигайся. — Он обхватил ладонями его виски, и Сэт ощутил знакомое тёплое, тянущее, только теперь Токей не латал — он смотрел, своим даром, тем, чем помощник видит чужую силу изнутри. — Что ты сделал. Что ты с собой сделал. У тебя Унд… — Он осёкся, отнял руки, и лицо у него было белое, как тогда, после буста на показательных. — У тебя был дрянной пятый кю, тоньше нитки, я тебя месяц латаю, я знаю твоё течение наизусть. А сейчас у тебя там… — Он сглотнул. — Сейчас у тебя там не пятый кю, приятель. И не четвёртый. Я даже не знаю, что это, но ты за одно утро прошёл то, на что у людей уходят годы, и прошёл не плавно, как положено, ступень за ступенью, а рывком, наотмашь, будто кто-то отпер в тебе все двери разом. — Он помолчал. — Так не растут, Сэт. Так не бывает. Это либо чудо, либо беда, а я на Пути Помощи давно усвоил — чудес не бывает, бывает только цена, которую пока не выставили.
— А болеть будет? — встрял Лук, бледный, переводя круглые глаза с Токея на Сэта. — Ну, за то, что разом. Я слыхал, кто рвёт ступени без очереди, у того Унды трещат, и потом всю жизнь… — Он осёкся под взглядом Токея.
— Не каркай, — оборвал Токей, но беспокойство в его голосе было то же, что у Лука. — Унды у него целы, я смотрел, и в том вся жуть, что целы, будто их кто загодя расширил под эту силу, заранее, и она пришла в готовое русло, а не проломила себе дорогу. — Он покачал головой. — Под чужой потолок русло не роют наперёд, своё тело так не готовят. Кто-то готовил.
Он не договорил — кто, не потому, что не хотел, а потому, что не знал, и оттого, видно, и было ему так не по себе.
Судзу, до того молчавшая в углу, отложила планшет, что делала лишь в крайних случаях.
— Опиши, — потребовала она. — Точно. Что ты чувствовал, когда оно открылось. Я не могу сосчитать то, чего ты мне не назовёшь.
И Сэт описал — как умел, спотыкаясь, заходя с середины — про то, как устал до пустоты, как перестал думать, как раскрылось зрение, как он пошёл в клинок, в слепое пятно, как отворилась дверь под грудиной и хлынула сила, и как пришло это спокойное, страшное чувство, что он не учится, а вспоминает.
Судзу слушала, не перебивая, и лицо у неё делалось всё более застывшим — более застывшим, чем какое Сэт видел у Юки, лицом человека, чьи уравнения перестали сходиться.
— Это нерационально, — сказала она наконец, тихо, и впервые на памяти Сэта в ровном её голосе была не насмешка над непонятным, а что-то очень похожее на страх. — Развитие — это ведь накопление — капля за каплей, ступень за ступенью, у этого есть скорость и предел, и я могу это сосчитать. А ты описываешь не накопление. Ты описываешь… — она подбирала слово, и слово давалось ей трудно, — узнавание. Будто оно в тебе уже было, всё, целиком, и ты не нарастил его, а вспомнил. — Она посмотрела на него своими холодными ясными глазами, и в них стояло смятение. — У меня нет для этого переменной, Миккон. Совсем нет. И знаешь, что хуже всего? Я начинаю подозревать, что её нет не потому, что я плохо считала, а потому, что мир устроен не так, как я думала. А вот этого, — голос её дрогнул, — этого я боюсь больше всего на свете. Так. Не. Бывает.
В комнате стало очень тихо, за
