Неотпетая - Александр Науменко
— Грех это, сын мой, Прохор, велик грех — обмануть душу невинную. А что девица тебе является — то, может, от лукавого искушение, а может, и душа ее мается, покоя не находит. Не смей её именовать в молитвах, не то и сам впадешь в ересь. Кайся в своём предательстве, да молись о спасении собственной души.
Следующей ночью все повторилось. Снова холод, снова запах тины, снова Ульяна у его постели, еще бледнее, еще страшнее. И снова ее ледяное прикосновение, и тихий, шелестящий голос:
— Не отмолишься, Прохорушка… Не откупишься… Жду тебя…
Стал Прохор бояться ночи, как огня. Пытался не спать, лучину жег до утра. Фекла злилась, ругалась, что спать мешает. Пробовал он спать в сенях, в амбаре. Везде его Ульяна находила. Придет, сядет рядышком, мокрой рукой погладит и шепчет, шепчет…
Решил Прохор мужикам рассказать. Авось, кто что дельное посоветует. Собрались в кабаке у кривого Митьки. Прохор, выпив для храбрости чарку, и поведал свою историю. Мужики слушали, ухмылялись в бороды.
Первым заговорил дед Архип, старый, как сама Верхняя Грязь, и такой же въедливый:
— Эх, Прошка, Прошка… Бабьими слезами, видать, разум твой помутился. Аль Фекла твоя такая страшенная, что тебе покойницы милее кажутся?
И захохотал дребезжащим смехом.
— Да какая Ульяна, опомнись! — подхватил кузнец Захар. — Утопла девка, царствие ей небесное. А ты, видать, белены объелся, аль самогон Митькин больно забористый нонеча.
— Ей-Богу, мужики, не вру! — взмолился Прохор. — Ходит она, ходит! Мокрая вся, холодная! Говорит со мной!
— А ты ей, Прохор, скажи, чтоб зипун теплый надела, коли мерзнет! — съязвил какой-то остряк, и кабак покатился со смеху.
Никто Прохору не поверил. Кто смеялся, кто крутил пальцем у виска. Фекла и вовсе заявила, что муж ее с ума спятил от пьянства да от лени. Стала она его попрекать, что работать не хочет, только о покойницах своих талдычит.
А Прохор худел, бледнел, глаза его дико блуждали. Каждую ночь являлась ему Ульяна, и с каждым разом прикосновения ее становились все холоднее, а взгляд, все призывнее. Он перестал различать день и ночь, явь и сон. Бродил по селу, как тень, бормоча что-то себе под нос про реку Тихую, про холод, про Ульянушку. Селяне шарахались от него, крестились. Дети дразнили: «Прошка-дурак!»
Однажды утром Фекла не нашла мужа в избе. Искали его всем селом. А нашли… нашли его у реки Тихой, на том самом месте, где когда-то Ульяна свела счеты с жизнью. Плавал Прохор Лыков лицом в воду, а на губах его, как потом увидели, застыла странная, то ли блаженная, то ли испуганная улыбка. И волосы его были мокрые, и тиной речной опутаны.
Отец Силуян и взглянуть на тело не велел. Самоубийцу, хоть и неявного, в ограде кладбища не хоронить. Вывезли Прохора за село, к старой осине на перекрестке, да и закопали без креста, без молитвы. Только Фекла, плюнув на запреты, горсть земли вслед кинула:
— Чтоб ты и на том свете покоя не нашел, иуда! — пробормотала она в злобе своей.
Лишь старуха-знахарка, жалея, тайком шепнула над могилой:
— Упокой, Господи, душу раба твоего Прохора, али уж как Сам рассудишь…
Но батюшка, услышав, и ее проклял за своеволие.
А в селе Верхние Грязи еще долго судачили о Прохоре да Ульяне. Одни говорили, что это Ульяна его к себе утащила, другие, что сам он от страха и вины в реку кинулся. А третьи, самые мудрые, качали головами и вздыхали, что нечистая совесть, она хуже всякой нечистой силы, и что от себя да от грехов своих никуда не убежишь, даже на тот свет.
Так и течет речка Тихая мимо села Верхние Грязи, унося в своих водах тайны да судьбы человеческие. И кто знает, может, и по сей день в тихие лунные ночи бродят по ее берегам две тени. Одна легкая, девичья, а другая, согбенная, мужицкая, и шепчутся о чем-то своем, о любви, измене да о холоде речного омута. Да только кто ж теперь разберет, где правда, а где вымысел деревенский, густо замешанный на страхе да на водке…
