Глава 1
Неотпетая.
Эх, век семнадцатый… Времена, когда за грех да за каждую каплю зла платили кровью да чёрной тоской. Когда вера — крепка, да сердца камены. Когда мужик за горсть медяков душу продаст, а девка с горя в омут головой. Когда святость да грех так сплелись, что и ангелы отворачивались… И только мертвецы знали, кому каяться, а кому мстить. Тогда ещё страх Божий в каждом сердце сидел, а всё равно — творилось на земле такое, что и не придумать.
В селе Верхние Грязи, что притулилось у извилистой речки Тихой, жизнь текла своим чередом. Почитай, как и сто лет назад, пахали, сеяли, Богу молились да водку по праздникам пили. И жил в том селе молодец Прохор Лыков, парень видный, да только с хитрецой в глазу и с расчетом в голове светлой. А голова та была занята мыслями о женитьбе.
И была у Прохора на примете девица Ульяна, дочь Степана-звонаря. Ульянушка, душа чистая, романтическая, как сейчас бы сказали, а тогда, просто девка мечтательная. Любила она по заре росной босиком бегать, цветы в косы вплетать да песни тянуть такие, что соловьи в роще заслушивались. И Прохора она любила. Любила беззаветно, всем сердцем своим девичьим, не чуя подвоха в его ласковых речах да взглядах масленых. Думала, вот оно, счастье ее пришло, соколик ясный. Сватов уж Прохор засылать собирался, да слово Степану-звонарю давал.
Да только, как говорится, человек предполагает, а бес его поправляет. В ту самую пору, как сватов засылать собрался, разнеслась по округе весть. В селе Омутово, у Еремея дочь-невеста подросла, Феклой звали. Девка, прямо скажем, не Ульяниной красы. Лицом грубовата, статью кряжиста. Года ей тогда шестнадцать стукнуло. Пора девичьи косы под повойник прятать, да только женихов до сей поры отец гнал. Богатому не спешить, за кого хочет, за того и выдаст, а приданого за ней, сундуки с добром, скотины двор полный, да и денег, сказывали, куры не клюют. Ульяна же, наоборот, была на год-другой младше Феклы, но у бедного звонаря Степана не имелось ни земли, ни скотины. Одна лишь дочкина красота да печальные песни под окном.
Смекнул тут Прохор Лыков, что Ульянина любовь, это, конечно, лестно сердцу, да только каши с нее не сваришь и зипун новый не сошьешь. А с Феклиным приданым, живи да радуйся, в тепле да сытости.
И начал Прохор к Ситниковым похаживать, Фекле словечки медовые нашептывать, отцу ее, Еремею, лебезить. А про Ульяну забыл, словно и не было ее на свете белом. Узнала Ульяна про измену Прохорову, про то, как он к богатой невесте сватается. Потемнел для нее свет Божий. Плакала она горько, да только слезами горю не поможешь. Ходила чернее тучи. Песни ее смолкли, цветы в косах завяли. А Прохор знай себе к свадьбе готовится, на Ульянины страдания и не глядит.
И вот, накануне Прохоровой свадьбы с Феклой, пошла Ульяна к реке Тихой, к тому самому месту, где они с Прохором клятвы друг дружке давали. Села на бережок, посмотрела на темную воду, на звезды холодные, да и канула в омут. Нашли ее только поутру, когда солнце уже высоко стояло. Холодная, бледная, с тиной в распущенных волосах. Степан-звонарь чуть ума не лишился от горя, а село поахало, поохало, да и забывать стало, своих забот полон рот.
Отец Силуян, хоть и жалел Степана-звонаря, перекрестился да отвернулся. Душа самоубийцы Божьему престолу не предстанет. Похоронили Ульяну без отпевания, за околицей, где землю для убогих да опойцев отводили. Ни креста, ни помина. Только глухая насыпь да крапива, что быстро могилу оплела. А старухи шептались, будто в ту ночь слышали с реки девичий плач. То ли ветер в камышах, то ли неприкаянная душа по греху своему плачет.»
А Прохор? А что Прохор! Свадьбу сыграл знатную, с Феклой обвенчался. Гуляли три дня. Мёд и пиво рекой текло. Фекла, довольная, мужем помыкала, а Прохор знай себе ухмылялся. Добился своего, стал зятем богатого Еремея.
Только недолго длилось его счастье. Через три дня после свадьбы, аккурат как Ульяну схоронили, лег Прохор спать рядом с молодой женой. Фекла, от трудов праведных и обильной трапезы, тут же захрапела, как кузнечные мехи. А Прохору не спится. Вдруг чует, холодом повеяло по избе, да таким, что зуб на зуб не попадает. И запах пошел странный, тины речной да мокрой земли. Открыл Прохор глаза, а перед ним, у самой кровати, стоит она… Ульяна.
Только не та Ульяна, что песни пела да венки плела. Бледная, как полотно, волосы мокрые по плечам рассыпаны, а из них трава речная да мелкие ракушки выглядывают. Платье на ней то самое, в котором в реку шагнула, мокрое, к телу липнет, и вода с него каплет на пол. Кап, кап… А глаза… глаза пустые, темные, как омуты на Тихой, и смотрят на Прохора без жалости, без любви, только с холодной, неземной тоской.
Прохор ни жив ни мертв лежит, языком пошевелить не может. А она наклонилась к нему, и дохнуло на него могильным холодом.
— Прохорушка, — прошелестел голос, тихий, как шепот камыша, — холодно мне здесь, в реке Тихой… Сыро… А ты в тепле лежишь, с женой молодой… Помнишь, как клялся мне в любви вечной?
Прохор замычал что-то нечленораздельное, хотел крестное знамение сотворить, да руки словно свинцом налились.
А утопленница провела по его щеке ледяной, мокрой рукой.
— Приду к тебе еще, Прохорушка… каждую ноченьку приходить буду… пока со мной не пойдешь…
И растаяла, словно ее и не было. Только лужица воды на полу осталась да запах тины. Прохор вскочил, как ошпаренный, зажег лучину. Фекла проснулась, недовольно проворчала:
— Чего ты, оглашенный, скачешь серед ночи? Спи давай!
— Ульяна здесь была! — залепетал Прохор, указывая на мокрое пятно.
Фекла зевнула, потерла глаза.
— Приснилось тебе, дурню, с перепою. Аль совесть заела? Ишь, Ульяна ему привиделась! Покойницу тревожишь! Спи, говорю!
Наутро Прохор был сам не свой. Бледный, с трясущимися руками. Рассказал Фекле все подробно, но та только посмеялась:
— Бабьи сказки! Меньше пить надо, Прошка! Ишь, выдумал!
Пошел Прохор к отцу Силуяну. Тот выслушал
