Балканская партия: стать пешкой - Алексей Котейко

волнений не было, и австрийцы даже отозвали некоторые из частей, которые были присланы тогда для подавления восстания. Среди гарнизонных офицеров, конечно, бывают ротации, но мне неизвестно о том, чтобы кто-то из них проявил свои умения. Что до родов, поддерживающих австрийцев…

— Про них я помню, — махнул рукой Драган. — Кто, по-вашему, поддержит нас?

Брат Ареций помолчал, потом осторожно заметил:

— Мы — монахи, господарь. Вы хотите, чтобы мы превратились в рыцарей-храмовников, и взяли в руки оружие?

Владич не спешил с ответом. Он оценивающе оглядел стоящего перед ним человека, потом медленно обвёл взглядом ухоженный сад. Машинально провёл рукой по рядам латунных пуговок, одёрнул рукава рубахи, и только тогда покачал головой:

— Нет. Ни к чему раздражать Святой Престол, даже в его нынешнем состоянии. Но я надеюсь на ваши глаза и уши, и с радостью приму вашу помощь как посланцев.

— Посланцев к кому, господарь?

— Ко всем, кто готов взять в руки оружие. У нас нет времени устраивать общие сборы и спорить до хрипоты о том, кто возглавит восстание и как лучше вести сражения. Каждый раз мы поступали именно так, и каждый раз это в конечном счёте приводило к поражению.

— Восстание? — вопросительно вскинул брови приор.

— Когда мы освободим пленников из Цитадели, это будет равносильно открытому объявлению войны, — пожал плечами Драган. — Если мы предпримем что-то, не освобождая пленников — их попросту казнят, и это всё равно, скорее всего, приведёт к общему бунту.

— Бока Которска как пороховая бочка, и фитиль уже подожжён.

— Именно. Вопрос лишь в том, кто будет сидеть на этой бочке, когда она рванёт — мы, или австрийцы. Я надеюсь на второе, и ещё больше надеюсь, что мы не повторим своих прежних ошибок.

Брат Ареций откинул капюшон и потёр тонзуру широкой загрубелой ладонью. Потом повёл плечами, будто сбрасывая с себя остатки сонного оцепенения, и спросил:

— Что нужно делать, господарь?

— Нужно послать братьев к тем родам, которые не приняли австрийцев. Пусть собирают людей и готовятся выступить.

— Почти все главы этих семей — в заключении в Цитадели.

— Знаю. Поэтому пусть братья говорят с женщинами.

Приор оторопело заморгал, услышав это предложение. Уголки губ Драгана дрогнули, обозначая улыбку:

— Именно так, брат Ареций. Пусть говорят со старшими женщинами — матерями, сёстрами, жёнами тех, кто сейчас в плену. Пусть объяснят, что только собственными руками можно спасти родных, и делать это нужно сейчас, пока австрийцы не смотрят на Боку Которску, а предвкушают свои потенциальные приобретения от Герцеговинского восстания. Мартовское перемирие заканчивается через три недели. Мы выступим через десять дней.

— Достаточно поздно, чтобы собрать людей — и достаточно рано, чтобы австрийцы, занятые подготовкой к переговорам, не успели отреагировать, — понимающе кивнул монах, и тоже ухмыльнулся, ещё больше став похожим на старого пирата.

— Благослови Господь наше бездорожье. Я напишу для каждого посланца по письму, и…

— Не нужно. Всё важное надёжнее доверить памяти и словам, а не бумаге. К тому же не все из тех, с кем будут встречаться братья, умеют читать. Но где вы сами будете ждать ваших людей? — поинтересовался брат Ареций, и теперь уже молодой господарь с удивлением посмотрел на него:

— Моих людей?

— Не все, служившие Владичам, погибли. Кое-кто остался, и они наверняка откликнутся на призыв. Так куда же их отправлять?

Владич задумался. Сам он собирался остаться на это время на борту «Дельфина», который должен был причалить в родной Прчани. Приор, видя замешательство парня, заговорил снова:

— Господарь, позвольте совет?

— Конечно, брат Ареций.

— В Муо сейчас перестраивают церковь Святых Космы и Дамиана. Я знаю настоятеля, он хорват из Дубровника, достойный человек и не любит австрийцев. И он уже давал приют повстанцам, которые скрывались в шестьдесят шестом после разгрома.

— Врмац будет совсем близко, но и Котор тоже, — прикинул парень.

— Во Врмаце всего десятка два солдат, занятых на стройке. С ними сержант и гражданский инженер.

— Вы изумительно точно информированы обо всём, что творится в Боке Которской, брат Ареций, — с лёгкой иронией заметил Драган.

— Спасибо отцу Стефану, — смиренно склонил голову приор, а затем, хитро блеснув на собеседника глазами, повернулся к дальнему углу сада. Владич проследил за взглядом приора, и увидел уже несколько потрёпанное временем и непогодой, но всё ещё добротное и надёжное строение голубятни.

— Он раздал десятки своих питомцев. И птицы продолжают возвращаться, — с удовлетворением заметил брат Ареций.

Глава 9. Первая кровь

Драган сидел под невысоким, но густым лавровым деревцом, прислонившись спиной к стволу и прикрыв глаза. Солнце едва-едва преодолело зенит, и вокруг храма Святых Космы и Дамиана в Муо тут и там виднелись отдыхающие поодиночке и по двое-трое «рабочие». Все они пришли сюда за минувшую неделю, и все принадлежали когда-то к людям господарей Владичей.

Самому младшему минуло четырнадцать, самому старшему уже перевалило за семьдесят. Из собравшихся парень при встрече узнал, да и то с трудом, только пастуха Милана — тощего и высокого, с широкими ладонями и сломанным несколько раз кривым носом. В последний раз он видел этого косматого и диковатого на вид мужчину за день до того, как австрийцы взяли в осаду поместье. Отец отправил Милана за подмогой, надеясь на помощь других участников восстания.

Пастуха поймали, жестоко избили и, пустив пулю в живот, оставили подыхать у лесной тропки. Его подобрала и выходила женщина, про которую говорили, что она ведьма. Милан лишился правого глаза и половины зубов, а когда разговаривал, то заикался — и тем сильнее, чем больше волновался. Он пришел в Муо на следующий день после того, как Драган добрался до места встречи. В накинутой на плечи бараньей шкуре и такой же шапке, вооружённый топориком на длинной рукояти и пастушьим посохом, который загрубелые ладони, солнце и время отполировали и сделали угольно-чёрным.

Не спрашивая дозволения, пастух теперь всюду тенью следовал за молодым господарем, взяв на себя обязанности его телохранителя. Вот и сейчас он устроился чуть ниже по склону, под обломанным бурей стволом старой сосны, сплошь покрытым пурпурными цветами глицинии. Пареньку Милан виден не был, но Драган знал, что стоит лишь негромко позвать — и тот немедленно покажется. При этом сам пастух уж наверняка не смыкал глаз, внимательно оглядывая склоны вокруг маленькой церковки.

«Люди пойдут за тобой по праву рождения, но ещё лучше, если они пойдут за тобой из уважения», — советовал когда-то капитан Балач. Ещё он учил воспитанника, что командир не может требовать от своих солдат того, чего не способен выполнить сам — и потому