Человек государев 4 - Александр Горбов
— И что?
Я обомлел.
— Как это — что?
— Ну вот так. Прямых улик против Розенкранца у нас нет. Есть основание для задержания, но отвечать на наши вопросы без адвоката Розенкранц, разумеется, откажется. А адвокат от наших обвинений камня на камне не оставит. Рисунки, насколько я понимаю, ни у Лепёхина, ни у Кучкова не сохранились. Папиросы к делу тем более не пришьёшь.
— А жабы?
Корш пожал плечами.
— Скажет, что лет этак сто назад изготовил для продажи целую партию. Или что этих жаб украли прямо из мастерской, у него из-под носа… Нет, Михаил, — Корш покачал головой. — Для того чтобы арестовывать или обыскивать такого, как Розенкранц, нужны железные улики. Иначе разразится страшный скандал.
— Из-за того, что государыне нравятся безделушки, которые мастерит Розенкранц? — проворчал я.
— Не только. — Корш покосился на закрытую дверь, наклонился ко мне и продолжил вполголоса: — Скажите, Михаил. Верно ли я понимаю, что внутренней политикой государства вы не интересуетесь?
— Увы. Никогда не интересовался; ни внутренней, ни внешней.
— Очень зря.
«А зря!» — одновременно с Коршем выпалил у меня в голове Захребетник.
— В таком случае я немного введу вас в курс дела. Если что, секретной эта информация не является, она известна каждому, кто читает передовицы газет. А начну я, с вашего позволения, издалека… Видите ли. Герр Густав Леопольд фон Розенкранц проживает в России с тех пор, как вдовствующая государыня, матушка нынешнего государя Петра Юрьевича, привезла сюда с собой из Европы любимого ювелира. Розенкранц её земляк, родился в том же графстве. Государыня была тогда молодой прелестной девушкой, Розенкранц прилично старше неё. К тому моменту, как оказался здесь, он успел несколько лет прожить в Китае, изучить искусство тамошних художников и ювелиров. По признанию многих, Розенкранц и сам весьма талантлив. А как следствие, чрезвычайно амбициозен и себялюбив. Мне доводилось с ним встречаться, впечатление осталось премерзкое. Эгоцентричность просто зашкаливает! Но, как бы там ни было, в небогатом на события графстве поделки Розенкранца быстро вошли в моду. А уж когда скромная принцесса из не самого знатного рода стала супругой будущего русского царя и на церемонию бракосочетания надела гарнитур, изготовленный Розенкранцем… — Корш развёл руками. — Сами понимаете. Популярность ювелира взлетела на небывалую высоту. И с тех пор только растёт. Не знаю уж, каким образом Розенкранц этого добился, но за прошедшие без малого полвека государыню ни единожды не разочаровал. Она его, по слухам, по-прежнему обожает… Как ювелира, разумеется, не подумайте, упаси боже, чего иного.
— Ни в коем случае, — успокоил я. — Ведь этому Розенкранцу, насколько я понимаю, и лет уже немало?
— Прилично. Но ежели вам доведётся встретиться лицом к лицу, облику его поразитесь. Больше сорока никак не дашь… Хотя для чего же лицом к лицу? — Корш снял трубку телефона. — Софья Андреевна. А нет ли случайно у нас в архиве фотографической карточки господина Розенкранца? Да-да, того самого… Узнайте, будьте любезны! И ежели таковая существует, принесите мне. Благодарю.
Корш повесил трубку.
— Так вот… О чём бишь я?
— О внутренней политике государства.
— Да-да!.. Продолжаем. Если верить слухам, ныне покойный государь, Его Величество Юрий Второй, женился по любви и супругу свою обожал. Он потакал любым её капризам и совершенно не замечал — или же не хотел замечать, — что вокруг государыни постепенно формируется то, что впоследствии превратилось в оппозицию верховной власти. Так называемую европейскую партию… Неужто вам и об этом не доводилось слышать?
Я наморщил лоб, припоминая.
— Ну почему же не доводилось? Что-то такое я слышал… Кажется.
— «Кажется», — неодобрительно покачал головой Корш. — При вашей работе и должности, сударь мой, следует уделять больше внимания таким вещам! Ну да ладно. Будем считать, что вы сделаете из сегодняшней беседы правильные выводы, и в следующий раз мне уж не придётся предварять разговор столь долгим вступлением… Хотя бы о том, что у государя Петра Юрьевича есть младший брат, вы знаете?
— Обижаете, ваше превосходительство, — насупился я. — Как не знать? Великий князь Владимир Юрьевич. Законодатель мод, меценат, покровитель искусств и любимец дам. Шлейф любовных побед за великим князем тянется такой, что куда там нашему Ловчинскому… Уж светскую-то хронику я время от времени читаю!
— И то хорошо, — кивнул Корш. — Так вот — и сие уже есть предмет, обсуждение которого властью не одобряется, посему будем считать, что я ничего вам не говорил, — вдовствующая государыня желала видеть на престоле своего младшего сына.
— Вот как? — изумился я.
— Именно, Михаил, именно. Пётр Юрьевич — старший, разница у них с Владимиром более десяти лет. Между ними родились двое сыновей, скончавшихся в младенчестве, и дочь. Владимир в детстве тоже много хворал, шли разговоры о том, что и он не выживет. Однако выкарабкался, не в последнюю очередь благодаря неустанным заботам государыни. А Пётр Юрьевич с детства отличался отменным здоровьем, и занимался с ним всё больше отец. Пётр Юрьевич и похож на отца, и воспитывался им с тем прицелом, чтобы после смерти государя занять престол. Однако когда Его Величество скончались, государыня объявили, что желают видеть на российском троне своего любимца Владимира. Тут-то и оказалось — внезапно, как это обычно бывает, — что у Владимира немало сторонников, помимо государыни. Его поддержала вся так называемая европейская партия, к тому времени получившая немалую силу. И западные наши соседи тоже ясно дали понять, что будут рады видеть на российском престоле столь просвещенного монарха.
— Да чем же им Пётр Юрьевич не просвещённый? — хмыкнул я.
Корш махнул рукой.
— Не обращайте внимания на формулировки. Эта ничем не хуже и не лучше любой другой. Суть та, что борьба разыгралась нешуточная, и для того, чтобы занять престол, государю нашему потребовалось немало усилий. Понимаете, к чему я веду?
— Понимаю, — медленно проговорил я. — Честно говоря, никогда бы не подумал!
— Ну, зато теперь вы знаете всё. Осталось лишь добавить, что Розенкранц — один из тех, за кого так называемая европейская партия — а говоря простым языком, оппозиция — встанет горой. Далее вы, полагаю, и сами догадаетесь, какую бурю мы поднимем, если сунемся к личности такого
