Постдок-2: Игровое/неигровое - Зара Кемаловна Абдуллаева
Занятия, отдых – периферия интересов режиссера, строго, остро и внимательно эти занятия, отдых снимающего. Взгляд режиссера сосредоточен на лицах. Лицо мальчика, вглядывающегося в сумеречный заоконный пейзаж. Лицо мальчика, постоянно недосыпающего, на уроке. Лицо мальчика, строчащего письмо матери в Ханкалу. Лицо мальчика, читающего «про себя» свои стихи, «как будто тучи покрыли всю жизнь мою». Лицо спящего мальчика. Лицо мальчика, который звонит какой-то «тете Лене» и просит написать заявление с разрешением поехать к другу на каникулы. Лица мальчиков, смотрящих видеорепортаж теракта на Дубровке. Приступы тоски, «дух печали», «страстная созерцательность», самообладание камеры; «вещие сны – привилегия меланхолии, приближение каждой жизни к смерти»[177].
Стены «комнаты № 1» раздвигаются до узкого пространства вагона. Сергей, похожий на чеченца, едет в питерском метро. Мирная жизнь, многолюдье, голос Сережи за кадром: «Я видел, как солдаты раскапывали общую могилу, где было папино тело. Тогда я понял, что остался один, и замкнулся в себе. Я буду военным. Я знаю, что такое война, и не боюсь убивать плохих людей».
«Желание». Название первой части триптиха.
Желание убивать. Упрятанная на глубину, неистребимая во взгляде боль. Тотальное погружение в одинокость при заполненном распорядке трудов, дней, побывок, равлечений. Подготовка к войне. Тонкая кожа. Чистые хрупкие лица. Мягкие манеры военных, обучающих мальчиков. Каждого из них режиссер снимает в пространстве класса, среди своих и чужих совершенно отдельно и буквально – редчайший неэффектный эффект – «в своем мире». Дистанцируя точками съемки, микшируя команды, голоса учителей на уроках, Пирьё Хонкасало обволакивает аурой меланхолии незабываемые лица, отражающие опыт мальчиков, готовых к войне.
Центральная часть триптиха – черно-белое кино: «Дыхание» послевоенного Грозного.
Долгая панорама руин, мертвых домов с вышибленными глазницами окон. Сломанные деревья, свалки после бомбежек, бездомные стаи собак. Безлюдье. Год – «нулевой». Развороченная земля, размытые дороги, редкие фигуры прохожих. Ребенок, подметающий улицу. Дети, играющие в войну, греющиеся у костра. Ведро с водой на веревке поднимают на верхний этаж. Человек в противогазе. Вдруг танки, машины, патруль. А вот и блокпост с надписью «регистрация». Мир, который можно назвать «таможней смерти, где человек есть ходячий товар, смерть – странная торговка…»[178]
Ближе к рынку Грозный оживает. Возникают: мать с ребенком на руках, нищие. Мать с фотографией погибшего сына стоит посреди улицы как вкопанная. Старик, застывший у развалин. Мать с сыном-подростком в столовке. Он ест серые пельмени, она гладит его лысую головку. Пейзаж после битвы[179].
Образ войны без начала и конца. Тот же голос и струнные, что звучали в «Желании», отзываясь безутешному взгляду камеры на мальчиков, звучат и в «Дыхании» руин.
Какая-то женщина (титр – Хадишат) стучит в дверь квартиры в разрушенном доме. Малыши ластятся к матери – лежачей больной. Плачут. Беззвучно. Мать подписывает бумагу. Хадишат, подбирающая бездомных, без присмотра детей, забирает троих. Они едут в машине. Панорама мертвого города. Замерший в воздухе ужас. Танки, блокпост. Хроника руин, сменившая репортажную меланхолию первой части.
Третья «комната» – «Память» – расположилась в Ингушетии и открывается взгляду с высоты горных пейзажей, где так много чистого неба, сочных пастбищ, где красуются отары овец. Тоже душу щемящий, как ледяная пустыня Кронштадта, как черно-белый отпечаток убитого города, – теперь вечнозеленый пейзаж. Вдруг звук вертолета. У подножия гор – палаточный город. Дом, где собирает беженцев Хадишат. Дети разного возраста. Мальчики смотрят те же кадры видеорепортажа о теракте на Дубровке, что и мальчики-кадеты. Взгляд с другой стороны – по другую сторону (гор). Сквозь иные – и тоже буквальные – перевалы. Асимметричная – гармоничная – композиция.
Лицо Аслана. Ему одиннадцать лет. Режиссер дает справку за кадром: этот русский мальчик хочет быть чеченцем. Двенадцатилетнего Адама вывезли из Грозного. Его отца убили в первую чеченскую войну, мать, не выдержав бомбежек, покончила с собой.
Маленькие дети и постарше пробуждаются в еще одной комнате меланхолии. Хонкасало воссоединяет – через зияющие руины Грозного – мизансцены повседневного бытия мальчиков, у которых общее прошлое, но разное настоящее. И наверняка – будущее. Раннее утро. Овец, коров и телят ведут на пастбище. Пастухи – Адам и русопятый Аслан.
Время обряда. Режут барана. Свежуют тушу. Кровью жертвенного животного мажут – таков ритуал – лоб детям, прибывшим из Грозного.
Пейзаж был прозрачный, теперь он в тумане. Звуки грома. Или, быть может, войны.
Молельный дом (мечеть). Мужчины и мальчики совершают обряд, бьют в ладоши, горланят, но сквозь их ритмизированное «камлание» (молитву) пробиваются звуки женского голоса, струнных, что пронзали воздух в Кронштадте и Грозном.
Мальчики плачут, точнее, слезы сами текут, без надрыва. Их розовощекие лица срифмованы с бесслезными лицами юных бледных кадетов.
Женщины с детьми сидят по периметру «третьей комнаты меланхолии», в центре которой мужчины и мальчики отдаются обряду, длящемуся на экране в реальном времени и перебитому мирным пейзажем, встревоженным отголоском грозы. Склейка. Теперь – рассказ о девятнадцатилетней Милане с ребенком на руках. В двенадцать лет на улице Грозного ее изнасиловали русские солдаты («справка» за кадром). В кадре – никаких слов, только молитва. Долгий план – после разнообразнейших лиц мальчиков, которых запоминает камера в «комнатах» «Желание», «Память», – молодой матери. План одновременно и нейтральный, и выразительный, как тихий образ города после взрыва.
Закатный пейзаж вечного сияния гор. Встык – рассвет. Побудка Аслана, Адама. Трудное пробуждение после глубокого беспамятного сна. Лица мальчиков, вглядывающихся в даль и в пейзаж, пронзенный вспышкой ракеты, звуком самолета, эхом взрыва. Встык – образ неистощимой мирной жизни: расстилающихся за горизонт пастбищ и заплаканных, еще живых лиц. Мальчишеских, детских и женских.
В «Чистом четверге» Александр Расторгуев снимает мальчишек, русских солдат, – в промежутке мирной жизни, накануне их гибели в вертолете по дороге в Чечню. Снимает в ярком солнечном свете передышку и будни: помывку, готовку еды, как строчат они письма домой или читают письма из дома.
Снимает как ритуальное очищение перед смертью, хотя не знал, не мог знать, что ребятам осталось недолго. (Катастрофа случилась через два дня после съемок.) Но снимает, «как знал». Снимает долгую-долгую баню, бритье головы, стрижку ногтей, словно приготовление к иной жизни.
Чистый понедельник – начало Великого поста. Расторгуевский «Чистый четверг» – омовение жертвенного коллективного тела.
Режиссер впечатывает титр о гибели солдат через два дня, и зрители иначе видят мирный день.
Неизбежные панорамы гор, городка на дальнем плане. Железнодорожные пути, вагоны, в которых проживают, трудятся солдаты. Грузят хлеб, складируют чистое белье, таскают кирпичи, варят борщ, подшивают воротнички, переругиваются, отбывают вахту, улыбаются, матюгаются и погружаются в вертолет. Все эти снятые в цвете подробности в оттяжке закадровой смерти прорезаются черно-белыми нитями оборванной пленки – невозможностью и непременностью продолжения фильма. Продолжения
