Парень из Южного Централа - Zutae

— Мистер Уильямс, — начала она, стараясь, чтобы голос звучал строго и по-деловому. Получалось плохо: её голос дрожал, как струна, которую тронули неумелой рукой. — Профессор Стерлинг попросила меня помочь вам с анализом «Великого Гэтсби». Вы должны написать эссе на тему «Зелёный огонёк как символ недостижимой американской мечты». Это важная работа, и я надеюсь, вы отнесётесь к ней серьёзно.

— Зелёный огонёк, — задумчиво повторил я, откидываясь на спинку стула так, что тот жалобно скрипнул. — Знаете, Хлоя, мне кажется, Фицджеральд был неправ. Или, по крайней мере, его все неправильно понимают. Дело не в том, что мечта недостижима. Дело в том, что Гэтсби выбрал не ту мечту. Он гнался за призраком, за женщиной, которая не стоила и мизинца его любви. Дейзи — пустышка, красивая обёртка без содержимого. А он был одержим не ею самой, а идеей Дейзи, которую сам себе придумал ещё в молодости. Он влюбился в фантом.

Она удивлённо посмотрела на меня, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на уважение, смешанное с испугом.

— Это очень… глубокое замечание. И довольно неожиданное. Обычно студенты пишут, что Гэтсби — романтический герой, жертва общества. А вы… вы видите в нём трагического глупца. Но если он ошибся в выборе мечты, то какую мечту выбрали бы вы, мистер Уильямс? Какова ваша зелёная искра?

Я усмехнулся. «Она задаёт опасные вопросы. Но я не Гэтсби, чтобы врать».

— Я бы выбрал не женщину, Хлоя. И не деньги, как это ни странно. Я бы выбрал свободу. Свободу от обстоятельств, от бедности, от предрассудков, от необходимости каждый день доказывать, что ты не верблюд только потому, что у тебя кожа другого цвета. Женщины… они приходят и уходят. — Я позволил себе лёгкую улыбку. — Хотя некоторые задерживаются и делают жизнь интереснее. Но свобода — это то, что у тебя никто не может отнять, если ты сам её не отдашь. Ну, кроме налоговой и копов. Но с ними, при должной сноровке, тоже можно договориться.

— Звучит очень… цинично, — прошептала она, но в её голосе не было осуждения. Скорее, задумчивость.

— Это реализм, Хлоя. Жизнь в Уоттсе быстро учит отличать настоящие бриллианты от стекляшек. Гэтсби этого не умел. Он был романтиком, который играл по правилам мира богатых, не понимая, что для них он навсегда останется чужаком. Выскочкой. «Новым деньгам». Так же, как и я для студентов этого колледжа. Я для них — экзотика, квота, «афроамериканец из неблагополучного района». Им интересно посмотреть на меня, как на зверя в зоопарке, но пригласить на свою вечеринку в Бель-Эйр? Нет уж, увольте. Я никогда не стану для них «своим», сколько бы книг ни прочитал, сколько бы эссе ни написал. И сколько бы белых женщин ни трахнул.

Последние слова я произнёс нарочито небрежно, глядя ей прямо в глаза. Эффект был мгновенным: Хлоя покраснела так, что её щёки стали цвета спелой вишни. Она схватилась за крестик, как за спасательный круг, и её пальцы побелели от напряжения.

— Мистер Уильямс! Вы… вы не должны так говорить! Это… это неприлично! И грешно!

— Почему? — я наклонился чуть ближе, сокращая расстояние между нами до минимума. — Потому что это правда? Или потому что вам неловко слышать о сексе? Вы, кажется, изучаете литературу, Хлоя. Там сплошной секс, измены и кровосмешение. Библия, которую вы, вероятно, читаете, тоже не отличается ханжеством — там и блудницы, и многожёнство. Так почему же слово «трахнул» вас так шокирует? Может, дело не в слове, а в том, кто его произносит? И в том, какие мысли оно у вас вызывает?

Она смотрела на меня, не отрываясь. Её дыхание участилось, грудь под свитером вздымалась чаще. Я видел, как бьётся жилка на её шее, прямо над крестиком.

— Знаете, Хлоя, ваш крестик, — я кивнул на её украшение, — он как зелёный огонёк наоборот. Тот манил Гэтсби, обещал счастье, но в итоге привёл к гибели. А ваш крестик не манит. Он предупреждает: «Не приближайся, сгорит душа». Он как знак радиационной опасности. Но я, знаете ли, люблю играть с огнём. Я из Уоттса. Там, если не играешь с огнём, замерзаешь насмерть. Или тебя сожрут.

— Моя бабушка говорила, — прошептала она, и её голос был едва слышен, — что дьявол приходит в обличье того, чего ты больше всего желаешь. И он говорит именно то, что ты хочешь услышать.

— Значит, я — дьявол? — я усмехнулся, но в усмешке не было злости. — Что ж, тогда у дьявола отличный вкус на литературу, он умеет готовить борщ и у него очень большой… хвост. Но я не кусаюсь. По крайней мере, без разрешения. И без предварительного договора. А вы, Хлоя? Вы боитесь своих желаний? Или боитесь того, что ваши желания окажутся… не такими уж невинными?

Она вздрогнула и отвела взгляд, снова коснувшись крестика. Но на этот раз её пальцы не сжали его судорожно, а лишь скользнули по металлу, словно проверяя, на месте ли он.

— Я… я не понимаю, о чём вы, — сказала она, но это прозвучало неубедительно даже для неё самой.

— Понимаете, Хлоя. Просто боитесь себе в этом признаться. Ничего. Я умею ждать. В Уоттсе ждать — это вообще главный навык. Ждать автобуса, который может не приехать. Ждать зарплаты, которую могут задержать. Ждать, пока копы уедут из-под твоих окон. Ждать, пока девушка созреет для того, чтобы хотя бы посмотреть на тебя без страха.

Она подняла на меня глаза, и в них я увидел не только страх, но и любопытство. Опасное, жгучее любопытство, которое она пыталась подавить молитвами и крестиком.

Оставшаяся часть занятия прошла в работе над эссе. Она поправляла мою грамматику и стиль, указывала на логические ошибки, и делала это с педантичностью, достойной лучшего редактора. Но я замечал, как её пальцы дрожали, когда она брала ручку, как она то и дело поправляла волосы, заправляя прядь за ухо, а та снова выбивалась. Я ловил каждый её взгляд, каждое случайное прикосновение. Когда она наклонялась, чтобы указать на ошибку в тексте, её волосы касались моей руки, и я чувствовал запах её шампуня — что-то цветочное, невинное, с лёгкой ноткой лаванды. Запах, который кричал: «Я чиста, я невинна, я боюсь». И в то же время её дыхание, когда она склонялась ближе, было тёплым и чуть учащённым.

«Она как нераспустившийся бутон, — думал я, делая вид, что сосредоточен на эссе. — Если дунуть — закроется навсегда. Если полить тёплой водой и поставить на солнце — расцветёт, но этот процесс долгий и требует терпения. А я, чёрт возьми, не садовник. Я бок сёр. Мне бы по бабам, а не по клумбам. Но, с другой стороны, самые красивые цветы растут в самых труднодоступных местах. И, кажется, этот бутон уже начинает приоткрываться — вон как она покраснела, когда я сказал „трахнул“. Интересно, что будет, если я всё -таки полью? Не водой, конечно, а… харизмой».

Я поймал себя на том, что улыбаюсь, и быстро придал лицу серьёзное выражение. Хлоя, заметив мою улыбку, нахмурилась, но ничего не сказала. Только её щёки снова порозовели.

Когда занятие закончилось, я собрал свои вещи и уже у двери обернулся.

— Спасибо, Хлоя. Вы отличный репетитор. И… не бойтесь своих желаний. Иногда они ведут не к гибели, а к освобождению. Как у Гэтсби, только с лучшим финалом.

Она ничего не ответила, только сжала крестик и опустила глаза. Я вышел, и стеклянная дверь тихо закрылась за мной.

В коридоре я прислонился к стене и выдохнул. «Чёрт, — подумал я. — Кажется, я только что влюбился в девственницу, которая боится собственной тени. Или это она в меня влюбилась, а я просто поддался? В любом случае, это усложняет мой и без того запутанный гарем. Но, как говорил мой тренер в прошлой жизни: „Сложности закаляют характер“. Посмотрим, чей характер окажется твёрже — мой или её вера».

Я оттолкнулся от стены и направился на третий этаж, к кабинету профессора Стерлинг. Впереди меня ждал другой разговор — с женщиной, которая не боялась своих желаний. По крайней мере, когда рядом был я. «Интересно, — думал я, поднимаясь по лестнице, — кто из нас больше зависим от этой игры? Она, которая рискует карьерой ради члена студента, или я, который рискует всем ради острых ощущений? Впрочем, в Уоттсе мы привыкли рисковать. Там каждый день — лотерея. А тут — элитный колледж, и лотерея та же, только ставки выше и призы слаще».