Парень из Южного Централа - Zutae

Контингент тоже был иным. Будущие воротилы Уолл-стрит, наследники семейных бизнесов, амбициозные стартаперы, мечтающие запустить «новый Facebook». Все в дорогих, но неброских костюмах (никаких кричащих лейблов, только качественный крой), с ноутбуками последних моделей, которые они раскрывали с таким видом, будто прямо сейчас заключали многомиллионные сделки. Я чувствовал себя среди них как волк среди овец — только овцы были в костюмах за пять тысяч долларов, а я в толстовке с капюшоном и джинсах из «Гэпа». «Ничего, — подумал я, усаживаясь на своё место, — когда-нибудь я куплю весь этот колледж и устрою в нём чемпионат по боксу. Или бордель. Или и то, и другое».

Профессор Кларк, энергичный мужчина лет сорока, в очках без оправы и с идеальной стрижкой, которую, казалось, делали каждое утро в салоне для голливудских звёзд, начал лекцию с новостей. Он стоял у кафедры, держа в руке лазерную указку, и излучал уверенность человека, который знает, что его предмет — самый важный в мире.

— Итак, дамы и господа, все вы слышали о новой «цифровой валюте», биткоине, — произнёс он, и на экране появился слайд с логотипом Bitcoin. — Кто мне скажет, в чём заключается его главный экономический риск с точки зрения теории денег?

Руку поднял какой-то щуплый парень в пиджаке, который был ему великоват — видимо, донашивал за старшим братом или купил в секонд-хенде, но старался выглядеть солидно. Его звали Голдштейн, и он явно был из тех, кто зубрит учебники ночами.

— Отсутствие централизованного эмитента и обеспечения реальными активами, сэр. Это классическая пирамида, основанная на вере. Рано или поздно она рухнет, как тюльпаномания в семнадцатом веке.

— Верно, мистер Голдштейн, — профессор Кларк кивнул, но в его голосе прозвучала нотка снисходительности. — Однако не спешите с выводами. Вера — это основа любой валюты. Мы верим, что завтра за доллар можно будет купить буханку хлеба. Так в чём же разница?

Я поднял руку, и профессор Кларк, казалось, удивился — он не ожидал, что «чёрный боксёр» будет участвовать в дискуссии о финансах.

— Да, мистер… Уильямс?

— Разница в том, сэр, что в случае с долларом эта вера подкреплена всей мощью американского государства, его армией и налоговой системой. Если вы откажетесь принимать доллары, к вам придут люди с оружием и объяснят, что вы не правы. А в случае с биткоином вера подкреплена только математикой и криптографией. Что из них надёжнее в долгосрочной перспективе — вопрос дискуссионный. Государства приходят и уходят, империи рушатся, а математика вечна. Как и человеческая жадность.

По аудитории прокатился лёгкий гул. Кто-то одобрительно закивал, кто-то скептически хмыкнул. Профессор Кларк посмотрел на меня с интересом, и в его глазах мелькнуло уважение.

— Оригинальная точка зрения, мистер Уильямс. Вы, похоже, не только боксёр, но и немного философ. И, возможно, будущий инвестор.

— Жизнь заставит, сэр, ещё и не таким философом станешь, — ответил я. — Особенно когда растёшь в Уоттсе и каждый день видишь, как рушатся империи — пусть даже это империя местного наркодилера, который не смог вовремя заплатить за «крышу».

В аудитории раздались смешки. Кларк улыбнулся и продолжил лекцию, но теперь он время от времени поглядывал на меня, словно проверяя, не скажу ли я ещё что-нибудь интересное.

И тут дверь аудитории открылась. Без стука, без извинений — просто распахнулась, как в салуне на Диком Западе, и вошёл он. Высокий, холёный мужчина лет пятидесяти, с седыми висками, которые придавали ему «благородный» вид, и надменным выражением лица, которое кричало: «Я здесь главный, даже если это не моя аудитория». На нём был дорогой костюм — я узнал покрой Бриони, потому что в прошлой жизни видел такие на олигархах, — а на пальце поблёскивал массивный золотой перстень с печаткой. Ричард Хейз. Бывший муж Мелиссы. Собственной персоной.

Я сразу узнал его по фотографии, которую видел у Мелиссы. На том снимке он стоял рядом с ней, обнимая за плечи, и улыбался — фальшиво, как политик на предвыборном плакате. В реальности он выглядел ещё более отталкивающе: тонкие губы, сжатые в линию, холодные голубые глаза, которые скользили по аудитории, ни на ком не задерживаясь, и осанка, словно он проглотил аршин.

— Прошу прощения, что прерываю, Дэвид, — бросил он профессору Кларку, даже не глядя на студентов. — Мне нужно забрать свои бумаги. Я оставил их здесь после вчерашнего семинара по корпоративным финансам. Вы же знаете, у меня всё по расписанию.

Он прошёл к шкафу в углу аудитории, и его дорогие туфли стучали по полу, как копыта. Роясь в папках, он вдруг бросил на меня мимолётный взгляд — и замер на долю секунды. В его глазах мелькнуло узнавание, смешанное с презрением и чем-то ещё… ревностью? Да, точно, ревностью. Он, конечно же, знал, кто я такой. Его бывшая жена, с которой он развёлся два года назад, пустила в свой дом и, что более важно, в свою постель, молодого чёрного парня. Для такого, как он, человека старой закалки, выросшего с убеждением, что «чёрные должны знать своё место», это было публичным унижением. Хуже того — он, возможно, слышалв своем вооброжений стоны Мелиссы по ночам. И знал, что она стонет не от его ласк.

Он ничего не сказал, но его тонкие губы сжались ещё сильнее, а костяшки пальцев, сжимавших папку, побелели. Я заметил, как на его виске запульсировала жилка.

«Ну, здравствуй, папаша, — подумал я, глядя на него с невозмутимым спокойствием. — Твоя „отслужившая свой срок самка“, как ты её называл, теперь стонет подо мной так, как тебе и не снилось. Она кончает от моего кулака в заднице и просит ещё. И знаешь, что? Мне это нравится. А тебе, судя по твоему лицу, — нет. Что ж, добро пожаловать в клуб „бывших мужей, чьи жёны открыли для себя анальный секс с чёрным парнем“. Членские взносы — твоя гордость. И, кажется, ты уже заплатил сполна».

Когда он, наконец, нашёл свою папку и направился к выходу, я специально встретился с ним взглядом и едва заметно улыбнулся — так, как улыбается победитель побеждённому. Он дёрнулся, как от удара током, его лицо исказилось на мгновение, а затем он быстро вышел, хлопнув дверью чуть громче, чем следовало.

Профессор Кларк вздохнул, поправил очки и сказал:

— Прошу прощения за эту… интермедию. Профессор Хейз иногда бывает… экспрессивным. Итак, продолжим.

Я откинулся на спинку кресла и позволил себе мысленно насладиться моментом. «Один — ноль в мою пользу, Ричард. И это только начало».

После обеда, который я проглотил, почти не жуя (кафетерий кормил так, что хотелось плакать и вспоминать борщ), я зашёл в медпункт. Это было небольшое помещение в полуподвальном этаже, выкрашенное в унылый светло-зелёный цвет — такой обычно используют в психиатрических лечебницах, чтобы успокаивать пациентов. На меня он действовал угнетающе. Пахло спиртом, бинтами, дешёвым дезинфицирующим средством для рук (тем самым, что пахнет как просроченная текила) и лёгким ароматом чьих-то духов. На стенах висели плакаты: «Правила оказания первой помощи при удушье» (с картинкой, где человек держится за горло, как будто его душит призрак) и «Профилактика ЗППП: знай своего партнёра» (с изображением презерватива, натянутого на банан). Вдоль стены стояли две застеленные белыми простынями кушетки, на одной из которых сейчас лежал первокурсник с несчастным видом. У окна — стол старшей медсестры, заваленный бумагами, баночками с лекарствами и кружкой с надписью «Лучшей медсестре».

Кармен, в белом халате поверх своей скромной блузки и джинсов, обрабатывала ссадину на локте у того самого парня. Её движения были точными и аккуратными, как у хирурга. Она что-то тихо говорила ему по-испански — судя по интонации, успокаивала и, возможно, шутила, потому что парень вдруг слабо улыбнулся.

— Потерпи, сейчас будет немного щипать, — сказала она уже по-английски, протирая ранку антисептиком. — Ты молодец, держишься. Через минуту всё пройдёт. И в следующий раз смотри под ноги, а не на чирлидерш.