Парень из Южного Централа - Zutae

Кафедра встретила меня тишиной и запахом старой бумаги. Длинный коридор с дверями, на каждой — табличка с именем. Я нашёл нужную, глубоко вздохнул и постучал. Три коротких удара — не как коп, но достаточно уверенно.

— Войдите, — раздался её голос, и в нём я уловил нотки нетерпения, смешанные с волнением.

Я открыл дверь. Виктория сидела за своим массивным дубовым столом, который, казалось, весил больше, чем моя «Хонда». Стол был завален книгами, бумагами, рукописями — творческий беспорядок, который она, вероятно, называла «организованным хаосом». Очки с цепочки уже были сняты и лежали рядом с клавиатурой ноутбука. А на краю стола, лицом вниз, покоилась фотография в серебряной рамке. Та самая, с её бывшим мужем. Я заметил её ещё в прошлый раз. Символ. Ритуал. «Я тебя свергла, но напоминание о тебе всё ещё здесь, как трофей».

Увидев меня, она медленно встала. Движения были плавными, кошачьими. Она подошла к двери и закрыла её на замок. Щелчок прозвучал как выстрел стартового пистолета. Мы оба знали, что сейчас начнётся.

— Я ждала вас, мистер Уильямс, — произнесла она, и её голос был обволакивающим, как дорогой ликёр. — Ваше последнее эссе… оно было написано с такой страстью, что я просто обязана была обсудить его лично. Вы затронули темы, которые… резонируют.

Она стояла совсем близко. Я чувствовал запах её духов — что-то тяжёлое, с нотками жасмина, мускуса и лёгкой горчинкой, как у дорогого коньяка. Запах, который кричал: «Я зрелая, я опасная, я знаю, чего хочу».

— И что же именно вас так взволновало, профессор? — спросил я, глядя ей прямо в глаза и не отводя взгляда. — Неужели мои рассуждения о природе зла у Гоголя?

— Ваша интерпретация одержимости, — она сделала шаг ближе, и теперь нас разделяло не больше фута. — Вы пишете о ней так, будто сами не раз испытывали это чувство. Это чувство, когда разум кричит «нет», а тело шепчет «да». Когда ты знаешь, что это неправильно, опасно, разрушительно, но всё равно идёшь на это. Как мотылёк на огонь. Как Хома Брут, который знал, что ведьма его погубит, но всё равно не мог отвести взгляд.

Я сделал шаг к ней. Она не отступила. Её грудь, обтянутая тёмно-синей тканью платья, почти касалась моей груди.

— Я испытываю его прямо сейчас, профессор, — сказал я, понижая голос до шёпота. — Мой разум говорит мне, что вы — мой преподаватель, что это нарушение всех возможных этических кодексов, что нас могут увидеть, что вы потеряете работу. А моё тело… оно хочет разорвать на вас это строгое платье и увидеть, что под ним. И, судя по вашему дыханию и по тому, как вы смотрите на мои губы, ваше тело хочет того же самого. Даже сильнее.

Её дыхание сбилось. Она облизнула губы, и этот жест был полон неприкрытого желания.

— Это было бы… крайне непедагогично, мистер Уильямс, — прошептала она, но её голос дрожал, и в нём не было ни капли убеждённости.

— К чёрту педагогику, Вики, — я впервые назвал её так без приставки «профессор». — В Уоттсе педагогика — это когда тебя бьют, а ты учишься уворачиваться. Здесь, в вашем мире, педагогика — это лицемерие. А я не умею лицемерить. Я умею только действовать. И сейчас я хочу трахнуть профессора английской литературы на её же кафедре. А она, судя по тому, как напряглись её соски под платьем, хочет, чтобы её трахнул студент. По-моему, это идеальный академический симбиоз. Мы дополняем друг друга.

Я притянул её к себе и впился в её губы жадным, требовательным поцелуем. Она ответила мгновенно, со стоном, который, казалось, копился в ней с самого утра, с того момента, как она вошла в аудиторию и увидела меня. Её руки обвили мою шею, притягивая ближе, а мои ладони легли на её упругие ягодицы, сжимая их через плотную ткань платья. Я чувствовал, как её тело дрожит, словно натянутая струна.

— Боже, Джей, — прошептала она, отрываясь от моих губ и тяжело дыша. — Мы не должны… здесь могут услышать… Маргарет из соседнего кабинета вечно подслушивает…

— Пусть слышат, — прорычал я, покрывая поцелуями её шею. — Пусть весь колледж знает, как стонет доктор Стерлинг, когда её трахает чёрный парень из Уоттса. Пусть знают, что под этим строгим платьем, под этой маской академической неприступности скрывается женщина, которая хочет, чтобы её имели так, как не имели никогда в жизни. Которая кончает от одной мысли о моём члене.

Я снова поцеловал её, одновременно подталкивая к столу. Мои руки скользнули вверх по её бёдрам, задирая подол тёмно-синего платья. Под ним оказались те самые чёрные кружевные трусики и пояс с чулками — она надела их для меня, зная, что я приду. Её кожа была горячей, а бёдра — невероятно мягкими и податливыми.

— Какая же ты красивая, Вики, — прошептал я, проводя губами по её шее, за ухом, чувствуя, как по её телу пробегает дрожь. — Ты сводишь меня с ума весь день. В этом своём строгом платье, с этими очками на цепочке, с этой манерой говорить о литературе так, будто речь идёт о жизни и смерти… Я думал только о том, как раздвину твои ноги прямо на кафедре, пока ты читала про «Вий». Как войду в тебя, и ты забудешь обо всех своих статьях, индексах цитирования, о своём бывшем муже, который лежит на столе лицом вниз, как покойник.

— Я тоже думала… о тебе, — выдохнула она, запуская пальцы в мои волосы и сжимая их. — Весь семинар. Ты и твой «Вий». Ты говорил о ведьме, а я представляла, как ты… как твой…

— Мой что? — я прикусил мочку её уха, заставив её ахнуть. — Скажи это, Вики. Скажи, чего ты хочешь. Я хочу услышать это из твоих уст. Без эвфемизмов. Без академического жаргона. Скажи, как женщина, которая хочет, чтобы её трахнули.

— Твой член… — прошептала она, краснея так, что румянец спустился на шею. — Я хочу почувствовать его. Я хочу, чтобы ты трахнул меня так, чтобы я забыла своё имя. Чтобы я забыла, что я профессор, что у меня есть диссертация, что за стеной сидит Маргарет и считает минуты до совещания. Я хочу быть просто женщиной. Твоей женщиной. Твоей шлюхой, если хочешь. Только не останавливайся.

— Ещё успеешь, — усмехнулся я. — Всему своё время. Сначала я хочу попробовать тебя на вкус. Узнать, такая ли ты сладкая, как твои речи о литературе.

Я опустился перед ней на колени и стянул с неё кружевные трусики. Они были уже влажными — я почувствовал это, когда коснулся ткани. Её киска предстала передо мной во всей красе: аккуратно подстриженная, с набухшими тёмно-розовыми половыми губами, которые блестели от обильной влаги, словно спелый фрукт. Я раздвинул их пальцами и провёл языком по всей длине, от входа до клитора. Она вскрикнула и вцепилась в край стола, так что побелели костяшки.

— О, боже… Джей… — её голос сорвался на стон.

Я сосал и лизал её клитор, проникая языком внутрь, наслаждаясь её терпким, мускусным вкусом с лёгкой кислинкой. Она стонала и извивалась, её бёдра сжимали мою голову, пытаясь то ли оттолкнуть, то ли притянуть ближе. Её соки текли по моему подбородку, и я чувствовал себя варваром, пьющим из священного источника. Я чувствовал, как её тело напрягается, приближаясь к оргазму — мышцы живота дрожали, дыхание стало прерывистым.

— Я сейчас кончу… — прохрипела она, и её голос был полон отчаяния и мольбы.

Но я остановился. Резко. Я хотел большего. Я хотел, чтобы она кончила на моём члене, а не от моего языка. Я встал и расстегнул джинсы. Мой член, огромный, тёмно-коричневый, с пульсирующими венами, вырвался на свободу, словно зверь из клетки. Головка лоснилась от предэякулята, и в тусклом свете кабинета она казалась почти пурпурной. Виктория смотрела на него с первобытным благоговением, как древняя жрица на изваяние бога плодородия.

— О, мой бог… он ещё больше, чем вчера… Как это возможно? Ты что, растёшь? Или это магия Уоттса?

— Это твоя заслуга, Вики, — ответил я. — Ты меня заводишь так, что мой член сам не знает, куда деваться от восторга. А теперь возьми его. Я хочу, чтобы ты попробовала его на вкус. И сравнила с литературой.

Она послушно опустилась на колени, и я заметил, как её руки дрожали. Она взяла мой член в рот, и её губы обхватили головку с такой нежностью, словно это была редкая рукопись. Её язык начал скользить по уздечке, посылая волны удовольствия по всему моему телу. Она сосала медленно, с чувством, заглатывая его всё глубже и глубже, и я чувствовал, как её горло сжимается вокруг ствола. Когда она остановилась, не в силах вместить его целиком, она достала его изо рта и, тяжело дыша, сравнила со своей рукой. Она приложила свои пальцы к основанию, а затем проследила взглядом до самого локтя.