Места хватит всем - Чернокнижница

Снейп не успел себя остановить:

— Мисс Грейнджер, с вашими ногами вы можете по этому болоту как цапля ходить, зачем вам гужевой транспорт?

— Если это комплимент, то очень сомнительный комплимент…

— Что могу. Быстрее, мисс, я не хочу стать свидетелем вашего конфуза.

— Ну вы же джентльмен, отвернетесь, если что…

— Мисс, ваша наглость прощается только из-за экстремальной ситуации.

Держать ее на руках оказалось легко, но неудобно: девчонка возилась, пытаясь поудачнее устроить поврежденное плечо.

— Моя наглость только этим и объясняется, сэр…

— Не брыкайтесь, а то уроню.

— А роняйте. Не раздавило — так, может, утону.

— Памятуя о вашем катастрофическом везении, могу предположить, что вы и в ложке супа утонуть умудритесь.

Ни один туалет в Подземельях по понятным причинам не работал, поэтому пришлось нести девчонку на первый этаж. Вода скрывала половину лестничного пролета, и Снейп осторожно нащупывал ногой каждую следующую ступеньку и старался, чтобы матюги из мысленных не превратились в озвученные.

— В тыквенном супе я тонуть категорически отказываюсь. Я не для того по лесам скакала, не для того с василиском здоровалась, не для того в кошку превращалась и Гринготтс грабила, чтоб теперь в тыквенном супе утонуть!

— Тогда помолчите, мисс, иначе я утоплю вас в унитазе.

— Школе нужно новое сортирное привидение?

— Упаси Мерлин… Живой вам хоть рот можно заткнуть, а привидению — затруднительно.

— Значит, не будете топить?

— Не буду. Я вас Саундчейзеру скормлю заживо.

— Только в терновый куст не бросайте.

Северус услышал, как Грейнджер улыбнулась. Что-то было в этой беззлобной перепалке такое удивительно уместное, такое правильное и безыскусственное… Словно он каждый день носит полуголую Грейнджер на руках и обещает утопить. Словно они каждый день вот так переругиваются, не намереваясь, но и не боясь обидеть. Словно ее тихое дыхание возле уха, и нечаянное прикосновение губ к шее прямо над воротником рубашки, и тонкая рука на плече, и вся она, легкая и обманчиво-хрупкая, — принадлежит ему по неизвестно откуда взявшемуся праву.

И это стоило любой войны.

— Ой, мама!..

Грейнджер встрепенулась, и Снейп едва ее не выронил.

— Сэр, вы тоже это видите?

Он видел.

Он видел стену, сплошь увитую тыквами. Когда-то в этой стене была дверь туалета. Давно это было и неправда.

Грейнджер неловко покачала ногами:

— Пустите, сэр, я до другого туалета не дотерплю.

— И как вы собираетесь…

— Как получится.

Грейнджер критически оглядела тыквенные заросли, вздохнула и спряталась за самой большой тыквой. Зажурчало.

Деликатно отвернувшись, Снейп громко хмыкнул:

— И не стыдно вам?

— Стыдно, — донеслось из-за тыквы. — Но умереть от разрыва мочевого пузыря — немногим лучше, чем утонуть в супе.

В голосе — уверенность с легкой дерзинкой, с едва уловимой насмешкой. Над собой смеется? Над ним, профессором? Или над дурацкой ситуацией, в которой они оба оказались?

Грейнджер выбежала из-за тыквы на цыпочках, здоровой рукой стараясь натянуть футболку едва не до колен.

— Сэр, спасибо… что доставили и что покараулили.

— Невелика честь. Вы все свои нужды справили? Тогда пора обратно, пока ваши телохранители остатки замка не развалили в приступе бешенства.

Северус шагнул к девушке, намереваясь снова поднять ее на руки, но та потупилась смущенно и неожиданно:

— Да что вы, сэр, я сама могу… мне только по этим обезьяньим мостам трудно перебираться, а так…

Невероятно. Стоит босая, в чужой футболке и без штанов, а отвергает помощь с достоинством английской королевы, отказывающейся от новой шляпки.

— Ну, если вам охота топать через весь замок босиком и с голым задом — пожалуйста.

— Вы тоже босиком, а… ААААА!!!

Грейнджер оказалась у Снейпа на руках быстрее, чем он успел моргнуть.

— К-крыса там…

Беда с этими Героинями…

Он уже открыл было рот, чтобы сказать, что в Хогвартсе отродясь не было ни крыс, ни какой-либо иной паразитирующей живности (Петтигрю не в счет), когда над головой пугающе знакомо хрустнуло. Единственное, что Северус успел, — подумать: «Что?! Опять?!»

А в следующий миг на их головы обрушилась настоящая лавина… из тыкв.

Хорошо хоть, тыквы были спелые. И мягкие.

— Мисс! Тьфу… Грейнджер! Тьфу… — переспелая тыква оказалась чрезвычайно вязкой, и Северус отплевывался от нее со всем усердием, на которое был способен. — Ваши фобии скоро превратят замок в грудьфу… тьфу, груду развалин! Стоит вам завопить, вокруг вас все падает! Правильно оставили в покое Саундчейзера, может, хоть он вас заткнет…

Они лежали на полу среди лопнувших при падении тыкв, обломков стеблей, мятых листьев, в луже сока. Грейнджер смотрела снизу вверх широко распахнутыми и почти черными в полутьме глазищами. Она тоже была вся перемазана тыквенной мякотью, а ярко-оранжевая корка покоилась на ее голове наподобие ночного чепца.

— Может, вы еще чего-то хронически боитесь? Огласите весь список, пожалуйста…

— Я боюсь… — ее глаза стали еще шире, хотя казалось, это невозможно. — Если я сейчас вас поцелую, ничего хорошего из этого не получится… Очень боюсь.

— Правильно боитесь…

…Когда у мага впервые получается окклюментный щит, он впадает в состояние, которое легиллименты называют «шторкой»: ощущение вседозволенности и собственного всемогущества заставляет творить натуральные безумства, среди которых выйти из окна в святой уверенности, что умеешь летать — невинная забава. Бывало, что «шторка падала», и на человеке можно было смело ставить крест, потому что вытянуть его из штопора иллюзий не удавалось никому и никогда. Северус однажды в молодости тоже чувствовал «шторку».

Но что такое «упавшая шторка», он понял только сейчас.

Это когда на самом деле выходишь из окна и летишь вверх.

Это когда в коридоре, на холодном полу возле женского туалета, весь в тыкве, целуешь Гермиону Грейнджер, и понимаешь, что большим кайфом может быть только оргазм с ней же.

* * *

Северус всегда презирал тех, кто презирал тело.

Вернее, тех, кто говорил, что презирает тело и его потребности.

Целомудрие не есть невинность, и телесное целомудрие не означает невинности помыслов. Что толку соблюдать целибат или бичевать себя, мучить голодом и жаждой, если грязь лежит на самом дне души? Можно живьем содрать с себя кожу в попытках «очиститься», но кто вытрясет душевную мерзость и вонь?

Можно воздерживаться, можно терпеть, но сука-чувственность неизменно проглядывает во всем, что делает такой терпеливый. Так телесное целомудрие становится грязью и похотью души — разве нельзя не заметить, какие жестокие и похотливые глаза у монахов? Это сладострастие их сменило обличье и стало называться состраданием, и с вожделением взирают они на всякого, кто страдает и мучается.

Целомудрие не есть невинность.

Проповедники смерти, поводыри слепцов, верящих, что вся грязь человеческая сосредоточена в желаниях бренного тела, заставляют убивать свои чувства. Так и поступают те, кому недоступна невинность чувств. Если бы стали они невинны хотя бы как дети! Но истинная невинность принадлежит лишь зверям. Анимаги знают об этом больше… Оборотни знают об этом все.

Кто-то стыдится отсутствия чувств, кто-то страшится проявлять свои чувства.

Но позволить себе чувствовать — вот настоящая смелость и настоящая победа над своей грязью. Осознать: то, чего хочешь ты, другие не имеют права хотеть. Тело чисто по природе своей, и все болото и вся мерзость человеческая — лишь в человеческой душе.

Разрешить себе чувствовать — это непростительно много. Невозможно давать себе индульгенцию постепенно, только разом и на все.

Он целовал Грейнджер, и было чувство, будто он получил… нет, не отпущение всех грехов. Разрешение на любые грехи!

Он слышал это разрешение в негромком мурлыканьи, когда провел кончиками пальцев по изгибу ее скулы — на лице Грейнджер осталась липкая полоса тыквенного сока. Он почуял разрешение в игривом прикосновении ее языка — она, неуместно забавляясь, слизывала сок с его пальцев, слегка прикусывала, заставляя невольно порыкивать от удовольствия и нетерпения. Он видел разрешение в ее глазах — под полуопущенными веками, под легкой чернотой ресниц он ловил таинственное мерцание не то безумия, не то желания, а может, и того, и другого.