Простые тексты: «Агу», «Холосё», «Подмосковные вечера» и другие - Александр Константинович Жолковский
Аналогичный слуховой контакт протагониста с грозным антагонистом находим в былине «Илья Муромец и Соловей-разбойник», – сначала в предупреждениях местных жителей, а затем и в непосредственном преддверии схватки:
Говорят ему мужички-черниговцыи: <…> «Как засвищет Соловей по-соловьиному, Закричит, собака, по-звериному, Зашипит, проклятый, по-змеиному, Тако все травушки-муравы уплетаются, Все лазоревы цветочки отсыпаются, А что есть людей вблизи, – все мертвы лежат <…>
Так тут старый казак Илья Муромец <…> По той ли дорожке прямоезжей Подъезжал ко реченьке Смородинке <…> Засвистал Соловей по-соловьиному, Закричал, собака, по-звериному <…> Как все травушки-муравы уплеталися <…> Мелки лесушки к земле да приклонилися <…> А у старого казака Ильи Муромца А конь на корзни спотыкается.
Чудесное вслушивание фольклорного героя в приближение антагониста издалека иногда совершается путем припадания ухом к земле; ср.:
«Ну-ка, Иван-царевич, припади к сырой земле да послушай, нет ли погони от морского царя?» Иван-царевич соскочил с коня, припал ухом к сырой земле и говорит: «Слышу я людскую молвь и конский топ!» – «Это за нами гонят!» – сказала Василиса Премудрая и тотчас обратила коней зеленым лугом («Морской царь и Василиса Премудрая»)[352].
В ДП роль такого сверхчуткого уха играет техническое волшебное средство – слуховой прибор (уж не немецкой ли марки – в пандан Вальтеру и Поршу?!), между прочим, никак не введенный в начальные сборы протагониста и без дальних слов доставаемый здесь фокусником-повествователем из рукава.
Так или иначе, предупрежден – значит вооружен, и можно ожидать вступления протагониста в бой; ср. в той же былине:
Сам берет он в руки плеточку шелковую, А он бил коня по тучным бедрам <…> Отстегнул свой тугий лук разрывчатый, Натянул тетивочку шелковую, Наложил стрелочку каленую <…> Сам спустил тетивочку шелковую <…> Тут просвистнула стрелочка каленая, Попала в Соловья-разбойника <…> Сбила Соловья да на сыру землю, На сыру землю да во ковыль-траву.
6.4. Нечто подобное и произойдет, но узнаем мы об этом не сразу, а после небольшого лирического отступления в виде «лишней» строфы VIII (отвечающей за нестандартную длину данной суперстрофы). Строфа примечательна не только тем, что перебивает действие на самом интересном месте (создавая предкульминационное «Затемнение»[353]), но и тем, что переключает повествование в новый временной и модальный режим: сослагательное наклонение (бы окаменел… кончилась бы…). Эта модуляция отчасти подготовлена предыдущими чередованиями наст. и прош. вр. (и сов. и несов. в.), а также модальностью инфинитивных конструкций (опоздать/рисковать не может), но здесь она решительно выходит на передний план.
Прототип виртуального окаменения протагониста налицо в той же былине: сначала в речах черниговских мужичков (см. выше), а затем в обращении Ильи к своему заспотыкавшемуся коню (выше я сознательно пропустил этот пассаж):
Так тут старый казак Илья Муромец Говорит коню да таковы слова: <…> «Ты везти не мошь и идти не хошь <…> Не слыхал, что ль, покрику звериного, Не слыхал, что ль, пошипу змеиного?
В былине «Илья Муромец и Жидовин» пораженческая альтернатива проигрывается сначала в виртуальном ключе:
Стали думу крепкую думати: Кому ехать за нахвальщиком? Положили на Ваську Долгополого. Говорит большой богатырь Илья Муромец <…> – Неладно, ребятушки, положили; У Васьки полы долгия, По земле ходит Васька – заплетается <…> Погинет Васька по-напрасному <…> Положили на Гришку на Боярского <…> Говорит большой богатырь Илья Муромец <…> – Неладно, ребятушки, удумали, Погинет Гришка по-напрасному. Положились на Алешу на Поповича <…> – Неладно, ребятушки, положили <…> Погинет Алеша по-напрасному;
но затем и как реальная неудача другого богатыря (так сказать, другого старика):
Положили на Добрыню Никитича: Добрынюшке ехать за нахвальщиком <…> Побить нахвальщика на чистом поле <…> Повезти на заставу богатырскую. Добрыня <…> Поезжает на гору Сорочинскую. <…> Посмотрел из трубочки серебряной <…> Кричал зычным, звонким голосом: – Вор, собака, нахвальщина! Зачем нашу заставу проезжаешь, Атаману Илье Муромцу не бьешь челом? <…> Учул нахвальщина зычен голос, Поворачивал нахвальщина добра коня, Попущал на Добрыню Никитича. Сыра мать-земля всколебалася <…> Под Добрыней конь на коленца пал. Добрыня Никитич млад Господу Богу возмолится <…> – Унеси, Господи, от нахвальщика <…> Уехал на заставу богатырскую.
А в «Делибаше», как мы видели,
– сначала виртуальное поражение с идеальной симметрией вписывается в портрет-экспозицию каждого из противников;
– а затем реальная гибель обоих столь же беспристрастно констатируется в эпилоге.
В ДП альтернативные опции спрессовываются в знаменательную строку VIII1, за которой следует еще одна новинка: метатекстуальное размышление о дальнейшем статусе повествования – в духе выходящих за пределы непосредственного сюжета обращений эпических поэтов к высшим авторитетам:
– к Музе: Гнев, о богиня, воспой Ахиллеса, Пелеева сына в зачине «Илиады»;
– к читателям: Посмотрите! каковы? в «Делибаше», подготовленное апострофическими призывами к персонажам: Делибаш! не суйся к лаве, Пожалей свое житье…; Эй, казак! не рвися к бою…;
– к Богу – в шуточно-теологическом отступлении в песне «Красивая и тупая»:
И мой ангел с небес, и мое ты проклятье, любимая. За нашу встречу Богу ежедневно твержу спасибо я. Но мысль одна мне по ночам не дает покоя: С какою целью он создал что-то настолько красивое, Которое при этом настолько же точно тупое? Возможно, от создания тебя дела отвлекли его, Возможно, он спасал ребенка из-под трамвая, – И вот теперь ты очень, очень, очень, очень красивая, Спасен ребенок, но ты очень, очень тупая[354].
В ДП этот выход в альтернативное повествовательное пространство маркируется в сфере не только грамматики (сменой глагольного наклонения), но и рифмовки: рифмой к полка впервые становится не знакомое, дважды опробованное слегка, а новое: старика. Ради другого старика подыскивается другая рифменная пара!
6.5. Но вернемся к нашему старику. К счастью для него, он оказывается подобен не Ваське, Гришке, Алеше и даже не Добрыне, а Илье и с помощью заблаговременно добытого на ВОВ и упомянутого в начале песни волшебного средства (взблеск которого может восходить к эпизоду дуэли в «Евгении Онегине»: Вот пистолеты уж блеснули; 6, XXIX), сражает антагониста. Эта отсылка к фабульному (и опять-таки литературному) прошлому существенна и подкрепляется новым поворотом ключевой формулы один остался из своего полка:
– теперь она вводится под грифом не зря – не только в банальном разговорном смысле: «не случайно, а в силу особой жизнестойкости», но и в более высоком: «не бесцельно, а по воле высшего промысла, приберегавшего его для этого подвига»;
– провиденциальным оказывается и совершенно немыслимое (в условиях тотальной госбезопасности) взятие на парад трофейного оружия, да еще
