Простые тексты: «Агу», «Холосё», «Подмосковные вечера» и другие - Александр Константинович Жолковский
4. Строфы III–IV, повтор 2. Продолжение экспозиции; завязка
4.1. Цельной эта суперстрофа предстает не только по форме, но и по содержанию. Если первая была посвящена имени, сборам и отправке протагониста, то вторая отводится его антагонисту, и повествование строится аналогичным – контрастным, но параллельным – образом. Сходство задается сразу же – иронически роднящим их квантором единственности (один остался – единственный сын), маркирующим их экзистенциальную исключительность и тем самым избранность для эпического поединка.
Главное действующее лицо фрагмента вводится опять в первой же строке и синтаксически опять в виде двух приложений. Первое полустишие сообщает о месте персонажа в обществе, но вместо былых заслуг ветерана здесь это привилегированное семейное положение мажора. А во втором полустишии опять, как в I строфе, сообщается составное имя собственное, но на этот раз не почтительно-фамильярное ФИО, а фамилия и ласкательно-покровительственное уменьшительное имя; вспоминаются:
– заглавный герой повести Веры Пановой «Сережа»;
– Сережа Тюленин из «Молодой гвардии» А. Фадеева;
– Сережка с Малой Бронной из одноименной песни «Москвичи» А. Эшпая на стихи Е. Винокурова.
Тем самым намечается позитивное отношение к, возможно, избалованному, но симпатичному принцу-наследнику и возможная династическая – по высокопоставленному отцу – причастность к прошлому.
Но уменьшительное Сережа – лишь часть имени антагониста, вторая составляющая которого, Кривопалов (кстати, опять, в пандан к I1, сложное слово!) отчетливо негативна; она вызывает ассоциации с:
– физическим уродством;
– кривой, которая разве что авось куда-нибудь вывезет;
– кривдой, противоположной правде;
– и отталкивающими фольклорными злодеями типа Бабы-Яги Костяной Ноги, Идолища Поганого и под.[351]
При этом контраст между именами двух главных героев оттеняется сходством – общим ударным слогом –пал-.
Затем появляется, в параллель к пистолету положительного героя, главный – и зловеще черный – атрибут антагониста, со своим тоже иностранным и тоже немецким именем собственным и, подобно именам героев, составным: Порш-Каен.
Porsche Cayenne (2010)
При этом контрасты включают соотношения:
– по возрасту: ветеран ВОВ vs. 17-летний юноша;
– по способу/скорости передвижения: пешком vs. на роскошной машине;
– и по верности порядку: орденоносец… опоздать не может vs. сын мэра летит на красный свет под действием наркотиков, без водительских прав и, надо понимать, после бессонной ночи.
4.2. Постепенно проясняется локус основного конфликта – правила уличного движения (см. далее не глядя на дорогу и закрытый от водителя спидометр) и необходимость их соблюдения. И социальный контекст ДП заставляет беспокиться, кто пострадает в этом столкновении: законопослушный рядовой или нарушитель – сын высокопоставленного чиновника.
Как ни ультрасовременно это звучит, но сходная «трудная задача» встречается и в фольклорных сюжетах; так, в былине «Илья Муромец и Соловей-разбойник» вредительство антагониста состоит в том, что он блокирует протагонисту проезд на Киев:
Из того ли то из города из Муромля <…> Выезжал дородный добрый молодец, А ведь старый казак Илья Муромец. Он заутреню тую христовскую А стоял во граде во Муромле, И хотел попасть к обедне В стольно-Киев-град <…> «Укажите мне дорожку прямоезжую, Прямоезжую да в Киев-град». Говорят ему мужички-черниговцы: <…> «Прямоезжая дорога заколодела, Заколодела дорожка, замуравела <…> Сидит Соловей-разбойничек Дихмантьев сын На семи дубах в девяти суках. Как засвищет Соловей по-соловьиному <…> А что есть людей вблизи – все мертвы лежат. Прямоезжеей дорожкой есть пятьсот всех верст, А окольноюй дорожкой-то всех тысяча».
По принципу контраста с тождеством соотносятся и мотивировки поведения героев: если протагонист идет на праздничный парад, то антагонист едет с ночного афтепати. Различие это не чисто риторическое: протагонист только еще отправляется на свой квест, а антагонист, фольклорный «вредитель», уже без устали занимается своей вредоносной деятельностью, как бы взывающей о вмешательстве протагониста.
4.3. Во II строфе фрагмента нарратив осложняется введением нового персонажа – платной секс-партнерши антагониста. Изначально ее роль состоит в демонстрации еще одного аспекта его распущенности, но затем она вносит свой вклад и в прямое нарушение им правил вождения.
Этот сюжетный ход дан с лукавой иносказательностью, принятой в изображении эротических сцен. То, что описывается как закрывание спидометра романтически беспокойной головой героини и последующий якобы спонтанный напряг ноги героя, на деле означает модное у лихих мачо-автовладельцев получение минета без отрыва от управления машиной (отметим контрапункт сексуально озабоченной ноги антагониста и добросовестной пешей ходьбы протагониста). Все это ведет к рискованному повышению скорости (вдавил акселератор) и напрочь отвлекает внимание водителя от дороги (ср., напротив, лишь слегка затуманившийся взор протагониста в II).
Двумя названными более или менее служебными функциями роль героини не ограничивается.
Как типаж проститутка с ангельским именем может претендовать на амплуа не только сообщницы злодея-антагониста, но и его несчастной жертвы (damsel in distress), подлежащей спасению странствующим рыцарем-протагонистом.
А в композиционном плане ее появление делает вторую суперстрофу переходным звеном между предыдущей и последующими. Первая была целиком посвящена протагонисту, в дальнейших же будут действовать оба. А в данной суперстрофе речь идет в целом об антагонисте, но сначала о нем самом, а затем о его партнерше и их противоречивом – любовном и губительном – взаимодействии. Таким образом, уже, так сказать, на территории антагониста, предвещается столкновение двух главных противников.
4.4. Обратимся к словесной стороне фрагмента.
Синтаксически перед нами опять три простых распространенных предложения с двумя разными подлежащими и одним деепричастным оборотом. Но на этот раз глагольных сказуемых всего три, а не семь (как в I). Зато текст
– насыщен структурно сходными однородными оборотами (на… на… на… на… с… под… без… без… головой… ногой),
– один из которых подмигивает I строфе (под оксибутератом – под тяжестью);
– повторяется, с небольшой вариацией, и подлежащее (Сережа Кривопалов… Кривопалов-младший).
Синтаксис становится менее обстоятельным, более отрывистым, скачущим – вторя напористой наркотической динамике описываемого (летит, на красный, беспокойной, напрягшейся).
Во временно́м плане продолжаются скачки в перфектное прош. вр. (закрыла, вдавил, напрягшейся), но они по-прежнему не нарушают перспективы продолженного настоящего (в рамках Praesens historicum).
На лексическом уровне импортная атрибутика антагониста сервирует пир вызывающих варваризмов: мэр, Порш-Каен, афтепати, оксибутерат, путана, спидометр и акселератор (кстати, почти рифмующийся с оксибутератом).
4.5. В целом контрастный (по отношению к предыдущему фрагменту) портрет юного антагониста создает впечатление вызывающе щедрого фонтанирования могучих сил, пренебрегающего законами общества, моралью и даже инстинктом самосохранения, – в противоположность экономному и дисциплинированному поведению старого протагониста.
Баланс сил сводится вроде бы в пользу антагониста, которому посвящен последний на данный момент отрезок текста, что закрепляется посвященным ему же хоровым повтором. Причем две заключительные строки фрагмента повторяются на этот раз с небольшими вариациями: продолжается цепочка полузаметных переименований
