Ненормальные - Мишель Фуко

анализы, на первый взгляд кажущиеся лишь вспомогательными, зачастую и опираются аргументы и гипотезы, выдвинутые, опробованные еще раньше, в других лекциях: Фуко то внезапно уходит от «настоящего» и углубляется в «историю», то вновь, почти без перехода, возвращается в «настоящее». Это странствие причудливым и всегда неожиданным образом связывает совокупность проблем, над которыми он работал в это время (таков, например, обсуждаемый в первой лекции вопрос о дискурсах, обладающих особыми, добавочными, властными эффектами и отражающих «доказательную силу», присущую «говорящему субъекту»), с живыми сведениями, почерпнутыми в архивах или даже в текущей периодике.

b) Экспертизы первых десятилетий XIX века. Досье второй группы, те, что используются в лекции 5 февраля и затем не раз упоминаются во время следующих занятий, состоят из экспертиз, запрошенных французскими судами у именитых психиатров и проведенных ими после 1826 года. Иными словами, с того момента, когда применение статьи 64 Уголовного кодекса 1810 года («Нет ни преступления, ни правонарушения, если обвиняемый пребывал в состоянии помутнения рассудка во время совершения своего деяния или был принужден к нему силой, которой он не мог сопротивляться»[31]) позволило медицинскому институту в случае безумия брать на себя функцию института судебного. Важнейшие проблемы, поднимаемые Фуко в связи с этими документами – и, судя по частым отсылкам, связанные с предшествующими лекционными курсами («Теория и институты уголовной юстиции», «карательное общество» и «Психиатрическая власть»[32]), – присутствуют, иногда в несколько видоизмененной форме, в корпусе более ранних и современных его книг (в частности, см. «Надзирать и наказывать», вышедшую в феврале 1975 года), а также в позднейших исследованиях (прежде всего в «Воле к знанию», которая выйдет в октябре 1976 года). Эти проблемы проходят красной нитью в цикле курсов, прочитанных Фуко в Коллеж де Франс между 1970/71 (некоторые лекции курса «О воле к знанию»[33]) и 1975/76 учебным годом (некоторые лекции курса «Нужно защищать общество»[34]). Иначе говоря, начав с постановки вопроса о «традиционных юридических процедурах казни», предприняв исследование «постепенного формирования нормализующих знания и власти» и подойдя к «механизмам, с помощью которых с конца XIX века стало принято „защищать общество“», Фуко заметил, что его поиск подошел к определенной границе[35]. В совокупности курсов, посвященных вхождению психиатрии в судебную медицину, нередко обнаруживаются темы, исследуемые им in extenso[36] в последующие годы (см., например, курсы «Рождение биополитики» и «Об управлении живыми людьми», прочитанные соответственно в 1978/79[37] и в 1979/80[38] учебных годах), а в известной степени и предвестия поздних работ (см. курс «Субъективность и истина» 1980/81 учебного года[39]). И всё же очень часто проблемы, затрагиваемые в настоящем курсе, не выходят в своем развитии за пределы лекций. Впоследствии, с пересмотром общего плана работы над «Историей сексуальности» после выхода в свет ее первого тома, эти проблемы исчезнут. Об этом свидетельствует изменение перспективы, связанное с поворотом 1981 года (см. курс «Герменевтика субъекта»[40]) и очевидное, если сравнить выступления Фуко, собранные в IV томе «Сказанного и написанного», и его последние опубликованные книги: «Использование удовольствий» и «Забота о себе» (обе – 1984).

с) Переходные экспертизы. Первое «поле аномалии» (еще разреженное и неокончательное), занятое в основном «юридическим монстром», с момента своего возникновения (см. лекцию 12 марта) оказывается пронизано проблемой сексуальности. Согласно Фуко, сексуализация этого поля осуществляется двумя способами: с помощью понятий наследственности и вырождения и с помощью понятий отклонения, извращения, нарушения и инверсии. ключевая переходная экспертиза, приводимая Фуко, касается солдата, у которого военный врач (скажем так, прилежный эскиролианец) сначала диагностировал мономанию. Затем его осмотрел психиатр, введший (пусть и в зачаточном виде) понятие «болезненных отклонений репродуктивного инстинкта» и тем самым открывший эпоху, когда желание станет «психиатрическим или психиатризируемым объектом», когда будет построена «теория инстинкта» и «его нарушений, связанных с воображением». Эта теория будет господствовать всю вторую половину XIX века.

2) Досье о человеческом монстре

Очевидно, что Фуко не хотел, – учитывая собранную им документацию, – рассматривать вопрос о монстре в том смысле, который придается этому термину на страницах последней тератологической summa в европейской литературе, принадлежащей перу Чезаре Таруффи[41]. Напротив, он сделал ставку на в высшей степени оригинальное толкование понятие монстра, предложенное в «Истории» Эрнеста Мартена[42] и позволившее очертить референтное поле исследования: это теневая зона западноевропейского дискурса, которую Фуко называет «одновременно юридической и научной традицией».

а) Юридическо-естественный и юридическо-биологический монстр. На вершине конусообразной традиции, описываемой Фуко, находится, вероятно по указанию того же Мартена, труд «Embryologia sacra» Франческо Эмануэле канджиамилы[43]. Используя французский перевод этой книги, выполненный Жозефом-Антуаном Динуаром, в его последнем издании, значительно расширенном и выправленном королевской академией хирургии[44], Фуко читает ее как трактат, в котором переплетаются – несомненно, впервые – две до этой поры отдельные теории: юридическо-естественная и юридическо-биологическая теории монстра.

b) Моральный монстр. Это понятие отображает инверсию идеи юридическо-естественного и юридическо-биологического монстра, осуществленную в конце XVIII века. Если прежде «монструозность содержала в себе признак криминальности», то теперь имеет место «систематическое подозрение монструозности за всякой криминальностью». Первой фигурой морального монстра, которую Фуко обнаруживает в новой западной истории, является монстр политический. Эта фигура складывается в эпоху Великой французской революции, тогда же, когда усматривается «родство преступника и тирана», так как оба они нарушают «фундаментальный общественный договор» и стремятся навязать свой «произвольный закон». В этом смысле «все человеческие монстры – наследники Людовика XVI». Большая часть вопросов, поднятых в ходе дебатов об осуждении Людовика XVI, поднимается затем и в отношении всех (обычных правонарушителей или политических преступников), кто разрывает своими деяниями общественный договор. Так или иначе, между якобинской литературой, составляющей анналы королевских преступлений и толкующей историю монархии как непрерывную цепь злодейств, и антиякобинской литературой, которая видит в истории революции дело рук монстров, расторгших общественный договор своим бунтом, существует богатый следствиями консенсус.

с) Монстры у основания криминальной психиатрии. Вновь обращаясь к своду судебно-медицинских экспертиз и находя в нем отчеты, легшие в основание новой дисциплины (и принадлежащие перу Жан-Этьена Эскироля, Этьен-Жана Жорже, Шарля-кретьена Марка), Фуко останавливается на нескольких важных делах первой половины XIX века (а именно на тех, в которых особенно тесно сблизились психиатрия и правосудие). В соответствующих лекциях он не включает в число упоминаемых случаев лишь те, которые уже были предметом научной публикации[45]. Эта широта охвата очень важна для понимания общей схемы курса, так как она позволяет очертить «огромное поле деятельности» (то есть поле ненормального), открывшееся «перед психиатрией».

3) Досье об онанизме

После переиздания многочисленных источников по данной теме,