Ненормальные - Мишель Фуко
«Запрет» выступал юридической мерой, посредством которой индивид как минимум частично дисквалифицировался в качестве субъекта права. Это юридическое и негативное обрамление запрета отчасти заполняется, а отчасти – заменяется совокупностью техник и приемов, с помощью которых будут смирять тех, кто сопротивляется выучке, и исправлять неисправимых. Широко практикующаяся с XVII века «принудительная изоляция» возникает именно как своего рода промежуточная мера, более мягкая, чем судебный запрет, и более жесткая, чем позитивные процедуры перевоспитания. Принудительная изоляция действительно изолирует, но при этом не подразумевает действия законов и оправдывается необходимостью исправлять, улучшать, побуждать к раскаянию и возвращению к «добрым чувствам». С учетом этого неопределенного, но исторически важного феномена следует изучить возникновение в определенные исторические моменты различных институтов перевоспитания и категорий индивидов, к которым эти институты обращены. Следует изучить технико-институциональное зарождение слепых, глухонемых, слабоумных, умственно отсталых, невропатов и неуравновешенных.
Будучи банальным, обыденным монстром, ненормальный XIX века является в то же время потомком этих неисправимых, возникших на периферии нововременных техник «выучки».
3. Онанист. Это совершенно новая фигура, вышедшая на авансцену в XVIII веке. Она коррелятивна новым взаимоотношениям между сексуальностью и семейной организацией, новому положению ребенка в родительском доме и новому значению, которое придается в это время телу и здоровью. Речь идет о возникновении сексуального тела ребенка.
Это возникновение имеет долгую предысторию, связанную с совместным развитием техник духовничества (в рамках нового пастырства, нормы которого определил Тридентский собор) и учебных заведений. На пути от Жерсона до Альфонсо де Лигуори происходит дискурсивное ограждение сексуального желания, чувствующего тела и греха «моллитий», или «размягченности», сказывающееся в обязанности признания исповеднику и в детально регламентируемой практике подробных опросов. Говоря коротко, традиционный контроль над запрещенными сношениями (над случаями прелюбодеяния, кровосмешения, содомии, скотоложства) удваивается контролем над «плотью» во всех, вплоть до самых элементарных, проявлениях похоти.
На этом фоне происходит внезапный поворот, ознаменованный крестовым походом против мастурбации. Поход этот шумно начинается в Англии около 1710 года с публикацией книги «Онания», затем подхватывается в Германии и приблизительно в 1760 году, после выхода книги Тиссо, разворачивается во Франции. Смысл его кажется таинственным, а последствия его неисчислимы. Разобраться в смысле и последствиях этой кампании можно, лишь приняв во внимание некоторые ее характерные особенности. Недостаточно видеть в ней – как это делает Ван Уссель, чьи недавние работы до некоторой степени следуют перспективе, намеченной Райхом, – процесс подавления, сообразный новым требованиям индустриализации: продуктивное тело против тела желания. На деле эта кампания не принимает, по крайней мере в XVIII веке, вид общей сексуальной дисциплины: она обращается главным образом или даже исключительно к подросткам, детям, причем прежде всего к детям из богатых или зажиточных семей. Она характеризует сексуальность или, во всяком случае, сексуальное употребление собственного тела как исток неопределенного множества физических заболеваний, могущих сказываться во всевозможных формах на протяжении всей жизни. Неограниченный этиологический потенциал сексуальности на уровне тела и болезней становится одной из наиболее часто встречающихся тем не только в текстах этой новой медицинской морали, но и в самых серьезных исследованиях в области патологии. И если ребенок становится в итоге ответственным за свое тело и свою жизнь – так как все его беды идут от «злоупотребления» своей сексуальностью, – то родители обличаются как прямые виновники этого: недостаточный надзор за детьми, пренебрежение ими, а главное – отсутствие интереса к их телу и поведению, – всё это заставляет родителей отдавать детей на попечение кормилиц, слуг, воспитателей, всех этих посредников, которых то и дело привлекают к суду как инициаторов разврата (Фрейд использует эту тему в своей первой теории «совращения»). В ходе этой кампании складывается новый императив отношений родителей и детей или, говоря шире, новая экономия внутрисемейных отношений: происходят укрепление и интенсификация связей «отец – мать – дети» (в ущерб тем многообразным отношениям, что характеризовали широкий круг «домочадцев»), перестройка системы семейных обязанностей (которые раньше направлялись от детей к родителям, а теперь числят ребенка в качестве первейшего объекта неусыпной заботы родителей, нагруженных моральной и медицинской ответственностью за всё в своих детях, включая самое сокровенное); появляется принцип здоровья как фундаментальный закон семейных отношений; семейная клетка сосредоточивается вокруг тела – сексуального тела – ребенка; организуется непосредственная физическая связь, близость родителей и ребенка, в которой прихотливо переплетаются желание и власть; и, наконец, формируется внешний медицинский контроль, знание, призванное судить и регулировать эти новые отношения между бдительностью родителей и хрупким, легковозбудимым и восприимчивым к соблазну телом ребенка. крестовый поход против мастурбации – это внешнее выражение формирования сжатой семьи (родители и дети) как нового аппарата знания-власти. Проблематизация сексуальности ребенка вкупе со всеми аномалиями, за которые ее сочли ответственной, была одним из орудий построения этого нового диспозитива. Так и тогда сформировался узкий инцестуозный семейный круг, сексуально насыщенное семейное микропространство, характеризующее наше общество.
«Ненормальный» индивид, за которого с конца XIX века взялось такое множество институтов, дискурсов и знаний, ведет свою родословную одновременно от монстра как юридическо-естественного исключения, от народца неисправимых, вовлеченных в аппараты перевоспитания, и от онанистов – носителей универсального секрета детской сексуальности. Но монстр, неисправимый и онанист не смешиваются воедино. каждый из них вписывается в автономную систему научной референции: монстр – в тератологию и эмбриологию, впервые получившие научную связность у Жоффруа Сент-Илера; неисправимый – в психофизиологию ощущений, двигательной функции и способностей; онанист – в теорию сексуальности, началом длительной разработки которой стал труд Генриха Каана «Psychopathia sexualis».
И всё же специфичность этих референций не должна заслонить от нас три очень важных феномена, отчасти упраздняющих или, во всяком случае, трансформирующих ее: это построение общей теории «вырождения», которая, начиная с книги Мореля (1857), будет на протяжении полувека служить теоретическим обрамлением, а также социальным и моральным оправданием целого ряда техник обнаружения, классификации и лечения ненормальных; это формирование сложной институциональной сети, которая, находясь на границах медицины и правосудия, будет одновременно структурой «принятия» ненормальных и инструментом «защиты» общества; и, наконец, это движение, в котором элемент, возникший в истории совсем недавно (проблема детской сексуальности), поглотил два других элемента, чтобы в ХХ веке сделаться исключительно эффективным объяснительным принципом любых аномалий.
Противоестественность, которую ужасный облик монстра являл миру в ослепительном свете исключения, теперь
