Равенство. От охотников-собирателей до тоталитарных режимов - Дэррин Макмахон

к неолиту – то есть от старого каменного века к новому каменному веку – примерно 12 тысяч лет назад. К тому времени, когда рисунки, вероятно, были созданы, на земле появилось множество других социальных форм, что значительно усложняет интерпретацию этих иллюстраций. По правде говоря, мы никогда не узнаем наверняка, что именно они были призваны запечатлеть.

Но если они действительно были задуманы как иллюстрация борьбы с претендентами на власть – изгнания или уничтожения потенциальных бунтовщиков, – это едва ли вызывает удивление. Ведь подобные образы согласуются со многими убедительными предположениями о раннем этапе развития человечества, и нетрудно представить, что они с определенной частотой воспроизводились на ландшафте нашего раннего прошлого. Такие предположения, в свою очередь, создают яркий образ раннего, только зарождающегося, равенства. Чтобы в более полной мере понять этот образ – образ равенства как разворота, – нам нужно потратить немного больше времени на размышления о том, какого рода животными некогда были люди и какими мы стали с тех пор.

Возможно, в каждом из нас есть немного от маленькой обезьянки – и много от большой человекообразной обезьяны. Современные люди имеют общих предков со всеми четырьмя видами человекообразных обезьян: орангутанами, гориллами, бонобо и шимпанзе. Это означает, что мы развивались по той же ветви великого древа жизни, которое связывает всех живых существ на планете. Мы знаем, опираясь в основном на генетические данные, что орангутаны отделились от нашей общей эволюционной ветви около 14 миллионов лет назад. Гориллы сделали то же самое примерно 7,5 миллиона лет назад, а род Homo (в который входит не только наш вид – sapiens, но и множество других, ныне вымерших, в том числе Homo erectus, Homo babilis, Homo heidelbergensis и Homo neanderthalensis) отделился примерно 5,5 миллиона лет назад от общего предка, от которого произошли также бонобо и шимпанзе. Сегодня орангутаны, обитающие в Индонезии и Малайзии, ведут одиночный образ жизни и являются в этом плане чем-то из ряда вон выходящим. Но другие человекообразные обезьяны Африки крайне социальны, как и люди, и совершенно очевидно, что у нас много общего.

Конечно, речь идет не о шести, а о гораздо большем количестве рукопожатий. Между нами лежат миллионы лет и бесчисленные случаи адаптации к окружающей среде. Но с эволюционной точки зрения мы – представители семейства гоминидов, к которому относятся и Homo sapiens, и человекообразные обезьяны, – тесно связаны друг с другом.

Современные люди делят около 98,8% своей ДНК с бонобо и шимпанзе и около 98,4% – с гориллами. Правда, эти цифры, возможно, несколько обманчивы. Для контекста: следует помнить, что мы имеем общую ДНК со всеми живыми существами и обладаем удивительным генетическим сходством с мышами, собаками и даже бананом! Тем не менее цифры достаточно близки, чтобы некоторые ученые предлагали включать бонобо и шимпанзе вместе с людьми в общий род Homo. Их изучение, как уже давно признали приматологи, позволяет нам познать нашу собственную «внутреннюю обезьяну». Оно помогает нам понять нашу природу и лучше разобраться в том, кто мы есть8.

Историки некоторое время сопротивлялись такого рода исследованиям, и, возможно, не без оснований. Привыкшие изучать частное, они испытывают инстинктивную аллергию к общему и прекрасно понимают, насколько пластичным может представать человек в различных культурных контекстах. Они справедливо отмечают, что утверждения об универсальной человеческой природе и человеческой сущности часто используются для ограничения и сдерживания. Аналогичные доводы о нашем происхождении от обезьян использовались для оправдания всевозможных неблаговидных поступков – от насилия и войн до мужского доминирования и выживания «расово пригодных», – как будто все это каким-то образом оправдано нашими генами. Очевидно, что сегодня исследователи должны помнить об этом неприятном прошлом и с осторожностью идти там, где до них оступились социобиологи и социал-дарвинисты7.

Однако полностью отвергать исследования нашей исконной человеческой природы – будто мы, люди, полностью вольны по желанию формировать самих себя и не ограничены нашим биологическим наследием – было бы крайне наивно. В вопросах равенства это означало бы упустить важнейший нюанс, что делает нас не просто типичными гоминидами, а уникальными Homo sapiens. Один из ранних пионеров умозрительной истории равенства, Жан-Жак Руссо, однажды справедливо спросил: «Ибо как познать источник неравенства между людьми, если не начать с познания их самих?» Наши ближайшие родственники вполне могут поведать нам что-то важное на этот счет, стоит только найти время, чтобы к ним прислушаться10.

На первый взгляд больше всего поражает то, как мало равенства можно вообще где-либо обнаружить. Социальная организация всех человекообразных африканских обезьян чрезвычайно иерархична: в классификационных схемах специалистов по поведению животных она варьируется от «деспотической» (гориллы и шимпанзе) до «полу-деспотической» (бонобо). Гориллы и шимпанзе выстраивают иерархию доминирования вокруг альфа-самца. Среди горилл, у которых ярко

выражен половой диморфизм (самцы примерно в два раза крупнее самок), один доминирующий самец контролирует гарем самок (в среднем около шести), используя блеф, агрессию и в конечном счете насилие, чтобы оттеснить конкурентов, которые вынуждены жить как изгои, или добиваться контроля над гаремом, свергая доминирующего самца где-нибудь в другом месте11.

Общества шимпанзе, в которых обычно насчитывается от 50 до 100 членов, более сложны. Здесь альфа-самец насаждает строгую линейную иерархию доминирования и подчинения, которая предопределяет место всех животных в группе. Каждый член группы знает свое место – от высшего до низшего. Но в отличие от некоторых других приматов – например, обезьян, среди которых иерархия является застывшей и незыблемой, – шимпанзе постоянно соперничают за то или иное место. Учитывая, что доминирующие особи имеют более свободный доступ к пище и спариванию, они должны постоянно оборонять свои позиции с помощью проявлений агрессии, запугивания, издевательств и силы; также они заключают союзы, чтобы бросить вызов вышестоящим особям или подавить угрозы снизу. Таким образом, общество шимпанзе – это сцена постоянной борьбы за статус и ранг, где соперники конкурируют за свое место в иерархии, как и за власть и привилегии, которыми их наделяет старшинство. Когда альфа-самец терпит поражение от претендентов – его понижают в статусе, изгоняют или убивают, – иерархия перестраивается в соответствии с новым порядком доминирования и подчинения. Правление каждого альфы сравнительно недолго – в редких случаях оно длится более четырех-пяти лет. Но сама иерархия сохраняется12.

Общество бонобо менее сурово. Во-первых, оба пола в нем равно доминируют. В отличие от общества шимпанзе, в котором каждая самка подчиняется каждому самцу в иерархии, бонобо управляются одновременно альфа-самкой и альфа-самцом. Во многом именно самки всем заправляют, создавая союзы и коалиции для распределения власти и пищи. Самцы бонобо не создают союзов с другими