Как сражался Карфаген - Андрей Валерьевич Банников

Тунете, и при Баграде карфагенские полководцы ставили перед собой одну и ту же тактическую задачу: разбить противника на флангах, после чего окружить и уничтожить его центр. Но в первом случае в распоряжении Ксантиппа была кавалерия, более многочисленная, чем римская, и превосходящая последнюю по своим боевым качествам, а во втором недостаточные для совершения охватного движения силы кавалерии были подкреплены слонами и легкой пехотой.

В сражении при Баграде Гамилькар продемонстрировал, как можно выполнить охватывающий маневр, отводя центр армии и одновременно придвигая фланги. Этот сценарий был принят в качестве основополагающей концепции, доведен до совершенства и блестяще воплощен в последующих тактических решениях его сыном. Действия Барки при Баграде имеют ряд общих черт с перестроениями карфагенской армии при Каннах, но еще более они напоминают (отходом авангардных формирований армии на фланги для удлинения ее фронта, а также охватом с флангов потерявшего равновесие противника) тактические эволюции, осуществленные Ганнибалом при Заме.

Аверс карфагенского сикля (237–227 гг.), на котором (предположительно) изображен Гамилькар Барка в образе бога Мелькарта (Геракла). Лондон, Британский музей

Карта военных действий во время восстания наемников (240–238 гг.)

Схема сражения при Баграде

Ганнибал

Additur imperils Hispania, Pyrenaeum Transilit. opposuit natura Alpemque nivemque: Diducit scopulos et montem rumpit aceto. Iam tenet Italiam, tamen ultra pergere tendit. «Acti» inquit nihil est, nisi Poeno milite portas Frangimus et media vexillum pono Subura[75]

luven., Sat., Х, 151–156

Военная реформа Ганнибала

Античная историография в лице Тита Ливия (Liv., Hist., XXXV, 14, 5-11), Плутарха (Plut., Tit., 21) и Аппиана (App., Syr., 10, 38–42) донесла до нас весьма любопытный анекдот о последней встрече Сципиона с Ганнибалом, произошедшей в Эфесе около 191 г. Римлянин якобы спросил своего побежденного противника, кого из полководцев всех времен тот считает величайшим. Ганнибал первое место отвел Александру Македонскому, который с малыми силами разбил бесчисленные армии врагов и дошел до крайних пределов мира; второе место он отдал Пирру, который научил всех умению укреплять лагеря, а также искуснее всех прочих использовал местность и расставлял караулы; себя же Баркид поставил на третье место. Когда же Сципион, улыбнувшись, спросил, чтобы ответил Ганнибал, если бы сумел разбить его: «Тогда бы не третьим, а первым считал я себя среди полководцев», — будто бы услышал он в ответ (Plut., Tit., 21; пер. Е. В. Пастернак; ср. Liv., Hist., XXXV, 14)[76]. Тит Ливий хочет видеть в «замысловатом, пунийски хитром» ответе Ганнибала на последний вопрос Сципиона «неожиданный род лести», который выделил римлянина «из всего сонма полководцев как несравненного» (Liv., Hist., XXXV, 14, 12)[77].

В действительности историческая традиция (как античная, так и Нового времени) отводила Сципиону более скромное место, и в списке великих полководцев древности его имя оказывалось порой незаслуженно забытым. В отношении приоритетов, пожалуй, намного более объективной представляется оценка, данная Г. Дельбрюком: «Двух великих полководцев знает мировая история — Ганнибала и Наполеона, чью славу нисколько не умалило их конечное поражение. Перед их величием история всегда испытывала искушение судить их победителей строже, чем их самих, — чтобы отнюдь не создалось впечатления, будто победитель выше побежденного. Сколько бы ни превозносили Сципиона римляне или Веллингтона — англичане, однако во всех случаях, когда не была замешана национальная гордость, о них высказываются очень сдержанно, а о Веллингтоне даже с некоторым пренебрежением»[78].

Даже если встреча в Эфесе действительно состоялась (в чем есть вполне обоснованные сомнения), иерархия, якобы выстроенная Ганнибалом, грешит чрезмерной скромностью. Превосходя Пирра как тактик и как минимум равный в этом отношении Александру, великий карфагенянин был наиболее знаковой фигурой в эллинистической военной традиции. В стратегическом плане так же, как и Александр, Баркид делал ставку на быстрое продвижение вперед, к сердцу вражеского государства, добиваясь своей цели посредством серии блестящих полевых побед; другими словами, его стратегия была основана на концепции самого настоящего блицкрига. Что касается тактических сценариев, к которым прибегал Ганнибал для достижения необходимых успехов, то они базировались на охватывающем маневре, который он с недостижимым мастерством не однажды реализовывал на полях Италии. Но решения, использованные им д ля выполнения задуманного, были совершенно новыми и такими, что радикальным образом меняли военную науку своего времени. Поэтому пунийский вождь не может быть причислен к определенной школе или втиснут в тесные рамки какого-либо течения, но должен считаться самобытным военным гением.

Как полководец Ганнибал формировался на базе эллинистической военной культуры, привнесенной в Карфаген Ксантиппом и консолидированной и обновленной Гамилькаром. От своих предшественников Ганнибал воспринял фундаментальные тактические императивы, впоследствии корректируя их с присущей ему гениальностью. В конечном итоге он изменил и довел до совершенства эллинистическую модель, которой привил определенные элементы, заимствованные из римской военной организации.

Спартанец Лисандр, когда кто-то говорил, что ему, потомку Геракла, не пристало добиваться побед при помощи хитрости, отвечал на подобные упреки с презрительным смехом: «Где львиная шкура коротка, там надо подшивать лисью» (Plut., Lis., 7; пер. М. Е. Сергеенко). Этот афоризм наилучшим образом отражает античное, эллинское в частности, представление о качествах идеального полководца. К несчастью для себя, идя от победы к победе, разрушая государства и подчиняя народы, римляне на пути к мировому господству встретили в Ганнибале человека, который воплощал саму идею совершенного военного вождя.

Карфагенянин действительно был наделен кипучей энергией и отвагой; что же касается хитрости лисицы, то он сублимировал саму ее сущность настолько, что навлек на себя моральное осуждение со стороны своих врагов. «Как в коннице, так и в пехоте, — пишет о Ганнибале Ливий, — он далеко оставлял за собою прочих; первым устремлялся в бой, последним после сражения оставлял поле. Но в одинаковой мере с этими высокими достоинствами обладал он и ужасными пороками. Его жестокость доходила до бесчеловечности, его вероломство превосходило даже пресловутое пуническое вероломство. Он не знал ни правды, ни добродетели, не боялся богов, не соблюдал клятвы, не уважал святынь» (Liv., Hist., XXI, 4, 9; пер. Ф. Ф. Зелинского).

Впрочем, представляется вполне вероятным, что «пунийская верность» (Punica fides)[79] была не столько унаследована Баркидом, сколько привита ему греческими учителями тактики, в частности уже упоминавшимся спартанцем Сосилом, обучившим своего воспитанника различным стратагемам и принципам, которых должен был придерживаться образцовый военачальник по отношению к врагам, — в общем, всему тому, что римляне называли «греческой верностью» (Graeca fides), вкладывая в это словосочетание то