Пари на брак - Оливия Хейл
Марджори: Сначала нас предупредили о сокращениях, а теперь все гадают, состоится ли вообще слияние с «Maison Valmont». Что происходит, Пейдж?
Джульетта: Только что увидела новости. В главном офисе все только об этом и говорят. Я ничего об этом не знаю, но хочу, чтобы ты знала — люди здесь прекрасно понимают, кто такой Бен. Не переживай.
Нора: Привет. Только что увидела новости. Я на твоей стороне. Это так несправедливо, чтобы воля твоего деда требовала от тебя быть влюбленной в партнера, чтобы получить свою долю в компании. Можно ли оспорить само завещание? Мне очень жаль. Позвони, если хочешь выговориться!
Эмбер: Я на твоей стороне! Знаю, может казаться, что все только о тебе и говорят, но обещаю — это уляжется. Позвони, если захочешь поговорить о ЧЕМ УГОДНО, хорошо?
ГЛАВА 62
Пейдж
Прекрасный день для того, чтобы все развалилось.
Солнце светит, и горы вокруг бирюзового озера отливают изумрудной зеленью. За завтраком Раф предложил позже прокатиться на катере.
— Я могу порулить?
Он поцеловал меня в шею, задержавшись там, и ответил:
— Да.
Но затем, в час дня по итальянскому времени, мне звонит мой адвокат. Пожалуй, в каком-то смысле это было проявлением доброты — услышать это от них.
Мой дядя или один из его следователей нашел способ проникнуть в мой почтовый ящик. Видимо, я вышла не со всех устройств. Это единственное объяснение, которое приходит мне в голову, как какой-то забытый ноутбук из «Mather & Wilde» попал к нему в руки.
Он нашел мою переписку с Рафом.
То необдуманное письмо, которое я отправила ему месяцы назад и с которого все началось. Мы с Рафом поженились не по любви, и теперь, благодаря этим письмам, у моего дяди есть юридические доказательства, что я нарушила условия завещания родителей. Я не должна была получить дополнительные десять процентов акций после бракосочетания в загсе.
И это меняет всю расстановку сил.
Живот скручивает от мучительного страха. Все не может рухнуть. Все, что я сделала, новый курс компании, вспыхнувший энтузиазм команды в отношении свежих кампаний и идей… то, как все наконец могут свободно дышать, теперь, когда Бена нет и он больше не душит всех своим тщеславием и эго.
Все вот-вот рухнет.
И все из-за меня.
Я — слабое звено.
Мой телефон разрывается от сообщений. Я оставила его на шезлонге в гостиной и мечусь по паркету «Виллы Эгерии». Рафа нет дома.
Я пыталась ему позвонить. Писала тоже, и он ответил мгновенно:
Раф: На встрече. Буду дома через пятнадцать минут.
Сегодня он был в Милане. Так что я мечусь, жду и пытаюсь сопротивляться порыву, который гонит меня бежать — через улицу, бежать без оглядки, плыть, мчаться на машине. Все что угодно, только не оставаться здесь.
Предательство и стыд ощущаются, как пепел на языке. Я пыталась выпить огромный стакан ледяной воды, чтобы заглушить это чувство, но едва могла глотать.
Бен взломал мою личную почту. Опубликовал все.
И это целиком моя вина. Я была небрежна, безрассудна, легкомысленна. Как я могла не выйти из почты? Мы с Рафом так долго и упорно работали с прессой. Сеяли сомнения, выстраивали фасад любящей пары. И это я все разрушила.
Для него важны его репутация, его частная жизнь, то, как воспринимают его и его семью. И я полностью запятнала это, не сменив чертов пароль от почты.
Я мечусь вокруг обеденного стола, за которым выбирала свое обручальное кольцо все те недели назад.
Во двор въезжает машина. Я замираю и наблюдаю, как он паркуется, выходит, прижимая телефон к уху. Он заходит в дом.
Я слышу его раньше, чем вижу. Он говорит по-английски, значит, разговаривает не с ассистентом или руководством.
— …над этим. Хочу, чтобы все юристы прорабатывали эту сторону вопроса, — он появляется в поле зрения. Замирает, увидев меня посреди гостиной. — Да. Держите в курсе на каждом этапе. Спасибо.
Он заканчивает разговор и убирает телефон в карман. Мы смотрим друг на друга несколько секунд. Я чувствую, как бьется мое сердце — каждый удар отдается в висках.
— Вот ты где, — говорит он, словно я могла быть где-то еще быть.
Я обгрызла ногти до основания. Красный лак я сняла раньше, а терпения нанести новый слой не нашла. Сидеть неподвижно, пока он сохнет, казалось невыносимым.
— Да. Вот я где.
Он засовывает руки в карманы.
— С заголовками я разберусь. Ни одно уважающее себя издание не станет тиражировать их снова. Тем более, когда они являются частью активного судебного процесса.
Живот сжимается, будто налитый свинцом, и я понимаю, как все это должно выглядеть с его стороны. Мы ведь так усердно выстраивали образ и для его дизайнеров тоже. Для всей его команды. Для нас обоих. Но сейчас? Я — слабое звено.
Похоже, он ввязался в неудачное пари.
— Мой дядя не остановится. Он знает, что травля в прессе задевает тебя… нас обоих, — я качаю головой. Произносить это вслух невыносимо. — И в данном случае это даже не ложь. Я действительно отправила тебе то письмо.
— И я ответил, — говорит он.
Это пробивает меня, как укол иглы. Резко и мгновенно. Он действительно ответил. Жалеет ли он об этом теперь?
— А что, когда он устроит нечто подобное в следующий раз?
— Следующего раза не будет. Я позабочусь об этом, — говорит Раф. — Не волнуйся, — он пристально смотрит на меня, так сосредоточенно, но он далеко, на другом конце комнаты. Мне хочется метаться. Вместо этого ноги будто вросли в пол. — Это не идеально, — говорит он, и это слово режет, как нож. — Но ты выйдешь из этого чистой. Обещаю.
Чистой, сказал он. Словно сейчас я грязная. И он стоит так далеко. Я обхватываю себя руками и резко киваю.
— Что я могу сделать?
— Публично, думаю, сейчас лучшее — молчание, — он расстегивает запонки и кладет их по одной на стол. Это так на него не похоже — не сделать это в нашей спальне. В его спальне.
Он вздыхает и начинает закатывать рукава.
— А как насчет иска? Теперь у него есть… что ж, доказательства. Что мы поженились не по любви.
Это слово кажется чужим в этих стенах. Произносить его здесь, между нами, когда так многое изменилось в наших отношениях, а иные вещи остались прежними.
— Моя юридическая команда занимается этим, — говорит он. Напряжение на его лице сменяется усталостью. Я видела это выражение раньше, и ненавижу, что причина ему
