Шрамы Анатомии - Николь Алфрин
Слёзы застилают её глаза, и она запрокидывает голову, чтобы сдержать их. Она хватает свою рубашку, лежащую рядом с нами на кровати, и использует рукав, чтобы вытереть глаза, прежде чем накинуть ткань на свою обнажённую грудь, прижимая её к себе.
— В десять лет мне пришлось перенести пересадку сердца, — продолжает она. — Меня поставили в лист ожидания, и как раз, когда я думала, что никогда не получу сердце вовремя, в последнюю минуту нашлось подходящее. Сердце, которое привезли, было дочерью Коры. Её дочь шла домой из школы в тот день и была сбита машиной.
Слёзы льются по её щекам, и моя грудь становится некомфортно сжатой.
— Её привезли в больницу и констатировали смерть мозга. Кора была абсолютно опустошена, как и любой родитель, но как медсестра она знала, что должна действовать быстро и принять самое трудное решение в своей жизни. Она знала, что её дочь не вернётся, поэтому решила пожертвовать её органы другим умирающим детям, которых можно было спасти, и дать им шанс бороться. Она не хотела, чтобы какой-либо ребёнок прошёл через то, через что прошла её дочь, или чтобы какой-либо родитель прошёл через то, через что прошла она.
Её тон меняется на полпути последнего предложения, звучит жёстко, цинично.
— Когда я очнулась после операции, — она тяжело сглатывает, — единственным человеком у моей постели была Кора. Моих родителей, их не было.
Я резко откидываю голову назад, совершенно сбитый с толку.
— Что?
Она вытирает ещё больше слёз, падающих из её глаз. — Стэн и Моника, они не мои настоящие родители. Они мои приёмные родители, — признаётся она, ошарашивая меня. — Мои настоящие родители разошлись во время пересадки. Они утверждали, что это слишком много, и что они никогда не смогут позволить себе все мои больничные счета.
Гнев бурлит внутри моей груди.
— Они не могут так поступать, — возражаю я, не понимая, как любой родитель мог просто встать и бросить ребёнка, который только что сошёл со стола операционной.
Маленький, горький смех вырывается из её горла.
— Сделали. После того, как я оправилась от операции, меня поместили в приёмную семью, но никто не хотел ребёнка с моей историей болезни. Кора хотела удочерить меня сама, но знала, что у неё нет средств или времени из-за её работы, чтобы заботиться обо мне так, как мог бы кто-то другой. Но она всегда оставалась рядом со мной, её дочь — часть меня, и, наконец, я нашла Стэна и Монику. Будучи сами реципиентами трансплантатов, они поняли и приняли меня с распростёртыми объятиями.
Искренняя, но грустная улыбка появляется на её губах.
— Они удочерили меня, когда мне было тринадцать, и я переехала с ними в Джорджию. Кора поехала со мной, — объясняет она. — Она чувствует, что её дочь — это большая часть меня, которую она не может отпустить до конца.
О, эта девочка. Моя милая, сильная, красивая девочка. Я не знаю, как я не догадался раньше. Ни за что на свете я бы не подумал, что она выросла так, как выросла. Что наши истории вообще могут сравниться.
Я хватаю её лицо в свои руки, притягивая её губы к своим в отчаянном поцелуе. Я целую её горячо, передавая, как сильно я её обожаю.
— Ты такая, такая сильная, — хвалю я её, оставляя случайные поцелуи вдоль её шеи и плеч. — Я не знаю, как ты это сделала, — признаюсь я. Ни разу она не дала ни малейшего намёка на своё шокирующее прошлое. Несмотря на все несчастья, она вышла победительницей, казалось бы, не затронутая.
Теперь её очередь схватить моё лицо, глядя мне в глаза.
— Я не стала пленницей своего прошлого, — говорит она, голос полон смысла, её послание адресовано мне. — Несчастливое прошлое — это не пожизненный приговор.
Я чувствую, как будто она только что ударила меня в живот, вправляя мне мозги. Я никогда не смотрел на это так. Я всегда был так сосредоточен на том, чтобы быть таким несчастным, злым ребёнком, потому что моя мать была такой дерьмовой родительницей, что мне никогда не было дела до того, чтобы дать кому-то другому шанс. Я был так поглощён своим прошлым, что забывал наслаждаться настоящим половину времени.
Полностью поражённый и заворожённый ею, я снова завладеваю её губами, целуя её всем, что у меня есть. Я провожу руками по всему её телу, не пропуская ни единого прекрасного дюйма.
Если бы я мог, я бы перевернул её прямо сейчас и поклонялся каждому дюйму её тела, не оставляя ни одной части её нетронутой. Я хочу, чтобы она чувствовала себя красивой, желанной, любимой. Целой. Потому что она далека от того, чтобы быть сломленной.
Я не буду заниматься с ней любовью прямо сейчас, хотя. Я не уверен, что даже смог бы правильно со всеми моими травмами, но это не значит, что я не могу прижать её крепко и исповедовать свою непоколебимую любовь к ней.
Нежно, я хватаю рубашку, накинутую на её грудь, и снимаю её, отбрасывая в сторону и снова обнажая её передо мной. Я восхищаюсь ею мгновение, прежде чем снова наклониться и прижать свои губы к её повреждённой коже, мои руки скользят вверх и вниз по её спине, посылая дрожь по её позвоночнику.
Она пропускает свои руки через мои волосы, издавая небольшой вздох признательности.
— Такая чертовски красивая, — бормочу я против её кожи, целуя каждый доступный дюйм. — Я люблю тебя, — выдыхаю я прямо в её губы.
Она улыбается в поцелуй.
— Я тоже люблю тебя.
Глава 41
Зяблики
Мои костыли громко щёлкают по кафельному полу больницы, пока я изо всех сил стараюсь прыгать по коридору. Всё ещё болит, и все мои синяки начинают приобретать мерзкий желтоватый цвет, а ссадины покрываются корочкой.
После моей аварии мы с Оливией остались во Флориде ещё на несколько дней, чтобы отдохнуть, запершись в гостиничном номере, прежде чем предпринять неудобную пятичасовую поездку обратно домой. Я изо всех сил извинялся за то, что испортил наш отпуск, но она настаивала, что нет.
После инцидента в доме престарелых звонки моей матери были настойчивыми, но я заблокировал её номер и избегал любых неизвестных номеров, чтобы избежать её любой ценой. Мне всё равно нечего ей сказать. На минуту я испугался, что она узнает о моей аварии или узнает, в каком отеле я остановился, и выследит меня, но я не
