Кофе, кот и Воронцов - Лиля Брук
Вечером, когда я уже сидела в своей квартире, уставившись в стену, телефон завибрировал. Сообщение от Данилы.
«В понедельник в 7.30, как обычно? Или ну его и будете спать?»
Я смотрела на экран, представляя, как он пишет это, возможно, сидя рядом с той девушкой в каком-нибудь дорогом ресторане. Или у себя дома, в интерьерах, которые ей же и подобраны. Мне было все равно.
Пальцы сами, будто на автомате, потянулись ответить. Я написала:
«Не надо. Я сама».
Он ответил почти мгновенно:
«Что-то случилось?»
«Ничего. Всё нормально»,- это было самое ненормальное и лицемерное сообщение в моей жизни. Настоящий шедевр самообмана.
Он больше не писал. Видимо, счел капризом. А я так и сидела, уставившись в одну точку на обоях, с полной ясностью понимая, что наша странная, нелепая, зарождающаяся дружба(или что бы это ни было)только что закончилась. Не успев начаться. Возможно, оно и к лучшему.
И самое главное, самое обидное - он даже не узнает, почему. А я никогда не дам ему шанса что-либо объяснить. Потому что некоторые вещи не объяснить. Их можно только видеть. И верить своим глазам. Даже если они смотрят на глянцевую открытку, которая оказалась столь обманчивой.
Глава 6
Зеркало в роскошной гардеробной Драматического театра отражало незнакомку. Я покрутилась перед ним, слыша, как шелк платья шепчет что-то одобрительное. Наряд я в последний момент выцарапала из глубин шкафа - длинное платье цвета бордо, с открытыми плечами и облегающим лифом, которое я купила, в приступе веры в светлое будущее. С тех пор оно висело без дела, как артефакт моей кратковременной романтической фазы. Сейчас оно сидело идеально, подчеркивая то немногое, что у меня есть, и скрывая все, что нужно.
Прическу я оставила в своем фирменном пучке, но сегодня он был небрежным, собранный из локонов, несколько прядей небрежно из него торчали. В ушах - скромные серебряные серьги-гвоздики. На руках белые шелковые перчатки. На меня в зеркало смотрела Леди.
Из-за спины возникло отражение Вяземского. Мой научрук преобразился. Вместо привычного серого костюма на нем был темно-зеленый, почти изумрудный смокинг, идеально сидящий на его подтянутой фигуре. Галстук-бабочка. Лысина была тщательно отполирована, а в глазах горел огонек предвкушения главного сражения.
Пространство театрального фойе напоминало гигантскую драгоценную шкатулку, которую вскрыли прямо перед нашим приходом. Воздух был густым и сладким, как сироп, - пахло хвоей, засахаренным миндалем, воском для паркета и дорогим парфюмом с нотками кожи и жасмина. Этот аромат ударил в голову, вызывая лёгкое головокружение.
Оформление было выдержано в стиле старинного зимнего бала. Громадная, в три яруса, ель, упиравшаяся в лепной потолок, была украшена не кричащими диодными гирляндами, а тысячами восковых свечей в миниатюрных позолоченных подсвечниках. Их трепещущий свет отражался в бесчисленных хрустальных подвесках и матовых шарах цвета слоновой кости и тёмного золота. По стенам вились гирлянды из живого серебристого эвкалипта, веточек омелы и рубиново-красных ягод остролиста. Казалось, будто сам лес, притихший и завороженный, пришёл на этот праздник.
Люди составляли не менее важную часть декораций. Это был настоящий бомонд, о котором так восторженно говорил Вяземский. Дамы в платьях из тяжёлого атласа, парчи и шифона переливались, как диковинные рыбы в аквариуме. Блеск страз, шелест шёлковых юбок, мерцание жемчужных нитей - всё сливалось в гипнотизирующую какофонию роскоши. Мужчины во фраках и смокингах были сдержанным, но идеальным фоном, их тёмные силуэты оттеняли яркость дам. Повсюду слышался нарядный, приглушённый гул - смех, звон бокалов, светская беготня. Это жужжание было похоже на звук улья, полного золотыми пчёлами.
Откуда то сверху зала доносилась музыка - живой струнный квартет исполнял вальсы Штрауса. Звуки скрипок лились плавно и томно, словно ленты, обвивающие танцующих. Они не заглушали разговоров, а лишь создавали акустический фон, придавая происходящему сюрреалистичное, кинематографическое качество. Каждый жест, каждое движение гостей казались частью тщательно отрепетированного спектакля.
Среди этого блестящего муравейника ловко сновали официанты - безмолвные и невероятно проворные. В их белых перчатках, как в фокусе, сходились все лучи этого праздника. Они держали серебряные подносы, уставленные узкими флейтами с шампанским, где пузырьки поднимались бесконечной игривой вереницей. Они возникали перед вами бесшумно, как джинны, исполняя любое желание, выраженное лишь намёком взгляда. Я машинально взяла бокал, чувствуя, как холодное стекло приятно обжигает пальцы. Шампанское было таким же, как и всё вокруг - лёгким, игривым и до тошноты идеальным.
В этом ослепительном водовороте я чувствовала себя чужой. Моё бордовое платье, ещё недавно казавшееся мне верхом элегантности, здесь, на фоне этой студии кинематографического гламура, выглядело простовато и старомодно. Я крепче вцепилась в локоть Вяземского, понимая, что этот вечер - не праздник, а очередное испытание на прочность, где каждому отведена своя роль. А моя, судя по всему, была ролью живой приманки в этой позолоченной, пахнущей мёдом и лицемерием, ловушке.
Георгий Александрович, исполняя роль моего гида в этом мире позолоченной ловушки, то и дело наклонялся ко мне, понижая голос до доверительного шепота.
- Смотри, вон наш ректор, - он кивком указал на плотного седовласого мужчину в безупречном фраке, вокруг которого образовался небольшой круг подобострастного молчания. - Иван Фёдорович. Обрати внимание, как он держит руки - заложены за спину, как у Наполеона на Аркольском мосту. Рядом, та дама в синем - его супруга, Галина Петровна. Бывший проректор по хозяйственной части, поговаривают, до сих пор все сметы через неё проходят. А тот молодой человек с блокнотом - его личный аспирант - «психфак». Диссертацию пишет о невербальных сигналах власти в академической среде. Удобно, не правда ли? Подопытные кролики всегда под рукой.
Ивана Федоровича я знала, не лично конечно, всё- таки ректор, но видела на фото и мероприятиях.
- А вот, видишь, наше «золотое дно», - его взгляд скользнул в сторону пары лет пятидесяти. Мужчина был похож на упитанного, довольного кота в смокинге, а его жена - на изящную фарфоровую статуэтку, усыпанную бриллиантами. - Семья Орловых. Благотворительный фонд «Возрождение». Деньги у них - из металлургии, дед был «красным директором». Они обожают финансировать всё с приставкой «историко -»: историко-патриотические клубы, историко-культурные экспедиции… Главное - вовремя подсунуть им красивый отчёт с фотографиями, где они на фоне артефактов. И ни в коем случае не упоминать при них Маркса.
Я тихо хихикнула и оглядела зал.
- О, а это наш «звездный историк», - в голосе Вяземского появились стальные нотки. Он смотрел на высокого, худощавого мужчину с эффектной проседью у висков, который жестикулировал перед группой слушателей. - Профессор Зайцев. Специалист по эпохе Возрождения и по
