Лавандовая аптека в Париже - Нина Георге
Он полистал дальше. Дальше шли записи, рвущие ему сердце болью сострадания. Где она рассказывала о страхе, волнами пронизывавшем ее тело. По ночам, когда, проснувшись в безмолвном мраке, она слушала приближение смерти. Как и в ту ночь, когда, уже на последних месяцах беременности, она прибежала в комнату Люка и он держал ее в объятиях до утра, отчаянно борясь со слезами.
Он плакал, когда думал, что она его не слышит, например под душем.
Но она, конечно же, все слышала.
Манон то и дело изумлялась силе и мужеству Люка.
Он кормил и умывал ее. С ужасом замечая, как она тает с каждым днем. В то время как ее живот все увеличивался.
Эгаре выпил еще стакан, потом стал читать дальше.
Мой ребенок питается мной. Остатками моей здоровой плоти. Мой живот — розовый, тугой, живой. Там словно поселилась целая стайка маленьких игривых котят. Остальное во мне — тысячелетняя рухлядь. Серая, и гнилая, и сухая, как бретонские галеты, которые так любят северяне. Моя девочка будет есть золотистые масляные рожки. Она победит, победит смерть, мы вместе утрем ей нос — мой ребенок и я. Я хочу назвать ее Викторией.
Как она любила своего еще не родившегося ребенка! Как радостно кормила его своей любовью, горевшей в ней ярким неугасимым пламенем!
«Неудивительно, что Виктория такая сильная!» — подумал он.
Манон отдала ей себя — всю без остатка.
Он отлистал назад, к той августовской ночи, когда Манон решила покинуть его.
Ты лежишь на спине, напоминая танцора, выполняющего пируэт. Одна нога выпрямлена, другая подтянута к животу. Одна рука над головой, другая как бы упирается в бок.
Ты всегда смотрел на меня как на некое уникальное создание. Пять лет подряд. Я ни разу не разозлилась на тебя, ни разу не прочла в твоем взгляде равнодушия. Как тебе это удалось?
Кастор не сводит с меня глаз. Наверное, мы, двуногие, кажемся кошкам в высшей степени странными существами.
Вечность, которая ждет меня, уже давит мне на плечи страшным грузом.
Иногда — но это злая, гадкая мысль! — мне хотелось, чтобы у меня был кто-то, кого я люблю и кто ушел бы первым. Чтобы я знала, что мне это тоже по плечу.
Иногда я думала, что ты должен уйти первым, чтобы я тоже смогла сделать это. Зная, что ты ждешь меня там…
Прощай, Жан Эгаре.
Завидую тебе, каждому году, что тебе еще предстоит прожить.
Я уйду в свою последнюю комнату, а оттуда — в сад. Да, так это и будет. Я пройду через высокую светлую дверь на террасу и — прямо в закат. И… и превращусь в свет, а значит, буду везде, всюду.
Это будет МОЯ природа, я всегда буду здесь, каждый вечер.
Жан Эгаре налил еще один стакан.
Солнце медленно клонилось к горизонту. Его розовый свет залил землю и окрасил фасады в золотистые тона, стекла и окна засверкали, как алмазы.
И тут наконец произошло то, чего он так ждал.
Воздух наполнился каким-то странным сиянием.
Словно он был соткан из миллиардов пляшущих искр. На горы, на долину и на него, Эгаре, опустилось прозрачное покрывало из драгоценного и словно ликующего света.
Такого заката Эгаре не видел никогда в жизни.
Он сделал еще глоток вина, глядя, как облака распускаются, точно гигантский хвост павлина, переливающийся всеми цветами радуги — от вишнево-малинового до золотого.
И он вдруг понял: Она здесь. Вон там!
Вся эта земля, этот ветер — все это и было душой Манон, ее энергией, ее освободившимся от плоти бытием. Она предстала перед ним во всей своей подлинной, сияющей, благоуханной красоте.
…потому что все в нас. И ничто не исчезает.
Жан Эгаре рассмеялся. Но этот смех больно отозвался в сердце, и он оборвал его, слушая, как пляшет его эхо в груди.
Манон, ты права.
Все по-прежнему здесь. Наше время с тобой — непреходяще, бессмертно. И жизнь никогда не прекратится.
Смерть наших любимых — это лишь грань между концом и новым началом.
Жан медленно вдохнул и так же медленно выдохнул.
Он попросит Катрин подняться вместе с ним на эту следующую ступень, вместе с ним начать следующую жизнь. Вместе с ним шагнуть в этот новый, светлый день после долгой мрачной ночи, начавшейся двадцать один год назад.
— До свидания, Манон Морелло! — прошептал Жан Эгаре. — До свидания… Как хорошо, что ты была!..
Солнце скрылось за холмами Воклюза, и небо запылало, как расплавленное золото.
Когда краски померкли и мир скрыли ночные тени, Эгаре допил свой стакан «Манон» до дна, до последней капли.
Эпилог
Они уже дважды вместе попробовали тринадцать рождественских десертов в Сочельник, дважды сменили три скатерти — для умерших, для живых и для счастья нового года. Три места за длинным столом в доме Люка Бассе всегда оставались свободными.
Они слушали окситанскую молитву «Обряд развеивания праха», которую Виктория читала перед горящим камином в кухне. Она свято хранила эту традицию и читала молитву каждый год в день смерти своей матери Манон, для нее и для себя. Послание умерших любимым родственникам и друзьям:
Я — челн, что привезет тебя ко мне,
Соль на твоих немых устах, я — аромат,
Я — суть, душа всех яств, застигнутый врасплох рассвет,
Болтливый солнечный закат. Я — остров
Незыблемый, не тронутый прибоем.
Я — то, что обретешь ты в срок и что меня освободит,
Спасительная грань сиротства твоего…
Произнося последние слова, Вик плакала. А вместе с ней Жан и Катрин, державшие друг друга за руки. И Жоакен Альбер Эгаре, и Лирабель Бернье (некогда Эгаре), которые, заключив нечто вроде пакта о любви и дружбе, испытывали и то и другое здесь, в Боньё, на прочность. Даже эти суровые северяне, которых не так-то просто растрогать. Особенно словами.
Они очень привязались к своему, так сказать, «усыновленному» внуку Максу. Как и семья Бассе, с которой их породнили любовь, смерть и боль. Все эти странные чувства свели вместе родителей Эгаре на несколько праздничных дней. В одной постели, за одним столом, в одной машине. Остальное время года Эгаре, естественно, по-прежнему придется выслушивать по телефону жалобы матери на ее бывшего мужа, «страдающего идиосинкразией к правилам приличия», или иронические опусы отца о «госпоже профессорше».
Катрин предположила, что они просто «разогревают» друг друга своими колкостями, чтобы в День взятия Бастилии, в Сочельник, а теперь, по новой
