Жена офицера. Я тебя верну - Ира Орлова
Потеплеет ли хоть на градус? Улыбнется ли хоть на секунду с теплом, а не из вежливости?
И самый главный вопрос, на который у меня нет ответа: как возвращают это чертово доверие?
Как мужик возвращает себе право быть рядом, если он сам это право когда-то спустил в унитаз? Подарками? Хрен там, это не покупается. Поступками? Да, но они не работают мгновенно, это не обезболивающее. Терпением? Наверное. Постоянством? Вот это уже ближе к истине. Но и тут нет никакой гарантии, ни одного страхового полиса.
Я кошусь на соседнее сиденье, на эти пионы в белой бумаге, и если бы меня сейчас спросили про самое заветное желание, я бы не просил миллионов или власти. Ответ был бы до смешного примитивным.
Я просто хотел, чтобы она вышла.
Живая. Пусть бледная, пусть вымотанная в ноль. Пусть колючая, как еж, пусть не готовая прощать и смотрящая сквозь меня, как через стекло. Плевать. Лишь бы вышла.
И села ко мне в машину.
А там я уже как-нибудь разберусь. С собой, со своим прошлым, с этим грузом косяков. Буду возвращать её не красивыми словами, а тем, что день за днем, шаг за шагом больше не дам ей ни единого повода бояться. Ни меня, ни будущего.
- 47 –
* Варвара *
Я вхожу в дом Гордея с той самой удушливой неловкостью, с какой заходят не просто в чужое пространство, а в некое альтернативное измерение. Место, где когда-то, в другой жизни, могла бы пустить корни совсем иная реальность.
Это не ощущается как «не мое», нет, в том-то и ирония. Это мое.
Но это именно та версия моей судьбы, которая не случилась, была вырезана, а теперь вдруг проросла в настоящем, минуя годы боли и разлуки.
Дверь за спиной закрывается с мягким щелчком, и я на секунду замираю в прихожей, оглушенная необходимостью привыкнуть к самому факту своего присутствия здесь.
Я... в доме мужчины, которого я когда-то любила с той силой, что заставляет забыть о себе, а потом так же искренне ненавидела.
Воздух здесь плотный и едва уловимо напитан его парфюмом. Этот мужской, слегка горьковатый аромат, будто нарочно напоминает о пропасти между нами.
И, разумеется, я мгновенно начинаю злиться себя за то, как выгляжу в этом безупречном интерьере.
Бледная, с лицом, которое после болезни кажется чужим и изможденным. От меня все еще тянется шлейф больничных запахов. Волосы собраны в небрежный узел, под глазами залегли тяжелые тени, а кожа кажется прозрачной и безжизненной.
А он…
Он, словно в насмешку над моей слабостью, выглядит пугающе собранным, безупречно выбритым и спокойным в своем мужском лоске.
Смотрю на него и не верю, что это он последние недели разрывался между больницей, капризами ребенка, моей матерью и бесконечной работой.
Он кажется человеком из той глянцевой жизни, где мужчины не знают усталости, не ломаются под грузом ответственности и всегда остаются непоколебимыми скалами.
Это осознание рождает во мне глухую, иррациональную злость. Я злюсь на зеркало, которое беспристрастно фиксирует мою немощь, злюсь на его выверенный парфюм и на эту вопиющую разницу между нами: словно он — воплощение самой жизни, а я — лишь её изломанный побочный эффект.
– Мам! – звонкий крик Лёвы разрывает кокон моих невеселых мыслей, спасая меня от окончательного погружения в самобичевание. – Иди скорее! Я тебе свою комнату покажу!
Он налетает вихрем, хватает меня за руку и тянет за собой с такой неистовой радостью, будто я не просто вернулась с больничной койки, а совершила героическое кругосветное путешествие. Его счастье почти материально. Оно звенит в воздухе, согревает прихожую и заставляет мое оледеневшее сердце на мгновение оттаять.
– Осторожнее, не тяни так, – бросает Гордей в спину сыну, и я кожей чувствую в этом коротком замечании целый пласт смыслов: здесь и его неискоренимая привычка всё контролировать, и искренняя тревога за меня, и тот факт, что он до сих пор ведет негласный учет каждому моему шагу.
Но Лёва уже тащит меня вверх по лестнице, и вот он распахивает дверь:
– Смотри! Это теперь всё мое!
Я замираю на пороге, и у меня перехватывает дыхание. Это не просто «комната для ребенка», обставленная на скорую руку, чтобы закрыть вопрос. Это пространство, созданное с глубоким пониманием того, кто такой мой сын.
Светлая, просторная, с той самой темно-синей «космической» стеной, на которой в сумерках начинают мерцать звезды. Здесь всё на своих местах: удобный стол, полки, заставленные его любимыми книгами и легионами динозавров, мягкий ковер, на котором уже живописно раскиданы детали конструктора.
По этой комнате видно, что её делали с любовью. Здесь каждая мелочь кричит о том, что ребенка не просто привезли пожить, его здесь ждали. О нем думали, с ним советовались.
– Вот тут у меня космос, видишь? – Лёва с гордостью тычет пальцем в потолок. – И папа сказал, что я сам могу выбрать еще одну полку для Лего!
Я слушаю его восторженный лепет, киваю и улыбаюсь, а внутри всё одновременно сводит от боли и согревает неизбывным теплом.
Потому что вот оно то, чего я так панически боялась, и то, чего я, оказывается, втайне желала для сына больше всего на свете. Чтобы у него наконец появилось это твердое, незыблемое чувство наличия отца. От этой детской обустроенности, от тихого, деятельного мужского «я создал комнату для нашего сына» к горлу подкатывает тяжелый ком.
Когда мы спускаемся вниз, я узнаю детали, которые окончательно лишают меня воли к сопротивлению.
Моя мама… она больше не заперта в своем одиночестве. Не брошена наедине со своей немощью после инсульта. Рядом сиделка, ставшая почти подругой...
А потом я вижу свои вещи. Это осознание прошибает не сразу: моя косметичка на комоде, мои книги, аккуратно расставленные в нише, мой халат в ванной и остальные вещи на полках.
Эта тотальная зависимость, тот факт, что осколки моей жизни теперь вмонтированы в его реальность, вызывает во мне сложнейший коктейль чувств.
Это злит, потому что я годами выстраивала свою внутреннюю крепость под лозунгом «я сама». Сама заработаю, сама вылечу, сама дотащу на своих плечах мать, ребенка и свое израненное сердце. Любой намек на его помощь раньше казался мне унизительным посягательством на мою свободу.
А еще это… невыносимо приятно.
Потому что, если отбросить всю эту гордую шелуху и взглянуть правде в глаза,
