Тринадцатый. Мой любимый номер - Верона Виера

– Твоей? А где официальное подтверждение?

– Какое тебе нужно подтверждение? Что мы утром сегодня целовались?

– Прям целовались?

Он будто не верит.

– Прям по-настоящему, прикинь, что в школу чуть не опоздали! Можешь спросить у Алика про блеск на моих губах, с которым я нечаянно припëрся.

Сглатываю, вспоминая и держу до конца его взгляд. Он начинает искрить. И я тоже. Морально готовлюсь блокировать возможный удар.

А так всё прекрасно начиналось!

– Ну давай, ударь, раз по другому не умеешь проигрывать.

Иванов дышит, как разъярённый бык, что его лицо наливается кровью и дёргается кадык.

Быстро гляжу на кулаки – они сжаты. И он бы ударил, зуб даю, не меня, так стену, потому что я сделал бы то же самое, чтобы выплеснуть гнев. Но внезапно из женского выходит Ленка Алфëрова и словно сдувает перекаченную грелку, то есть Иванова.

Глянув на нас каким-то скептическим взглядом, она, с телефоном в руках, выходит в шумный коридор.

Иванов, наконец, выдыхает, глядя мне в глаза, но остатки ярости шатают его тело. Он мечется на месте, и снова выдыхает, но уже в потолок.

– Чего ты так нервничаешь, как будто влюбился по самые помидоры? – Меня самого уже начинает штормить от этой мелодрамы.

Он не отвечает, только снова с вызовом смотрит в глаза.

Я тоже.

– Короче, Иванов, если у тебя ещё есть желание дружить со мной дальше, и как раньше, то просто прими этот факт, что с Женькой у нас будет всë серьёзно. Прям со всеми вытекающими, потому что я реально её люблю. Понял? Прими. И успокойся.

Звонок на урок, и сразу вывалившийся из мужского вспотевший чувак, заставляют нас завершить разговор на этой ноте и временно заткнуть носы. А потом и вовсе сбежать в коридор, потому что стоять и нюхать оказалось невыносимо больше, чем выдерживать взгляды друг друга.

– Я подумаю над твоим предложением, – подходя к двери в свой кабинет, бросает мне Иванов. – И с тебя бургер, Барсук, я не поел.

– Обойдешься.

Я тоже остался голодным. Усмехнувшись, мы почти синхронно открываем двери в свои классы.

***

После уроков мы закинули рюкзаки по домам и, встретившись у входа, всей оравой забурились в боулинг-центр. Иванов вроде успокоился, не делает выпады в сторону Женьки и, как всегда, как раньше, рисуется перед ней. Иногда приходится встрять между ними – обнять Женю и тем самым обозначить, напомнить Иванову, что его подкаты на неë не имеют прежней силы. Хотя, до конца я не уверен в еë чувствах ко мне, и поэтому не уверен в себе настолько, что приходится глушить ревность и подкатывающую сонливость третьей чашкой крепкого кофе. Реально боюсь пропустить страйк Иванова в сторону Жени.

Оттого играю так себе, отвлекаюсь на них, и сбитые костяшки не дают играть полноценно. А если у меня получается, то Женька всегда так радуется. Она прыгает на месте, пищит и вешается на шею.

Мне.

И Иванову.

Я закрываю на это глаза, списываю такую импульсивность на еë искреннюю радость и снова запиваю кофе. В таблице я последний, но разве это важно, если главный приз уже мой.

Второй час мы решаем играть в бильярд и тут я уже не отхожу от Женьки ни на шаг. Она просит напомнить правила игры.

Стоя за еë спиной в обнимку, я даю мастер-класс, как держать кий, как бить, направляю Женины руки. Она смущается, потому что в этот момент на лицах всех троих: Иванова, Алиханова и Карамяна застывает идиоткая улыбка. Я бы назвал её завистливой, и это придаёт мне невероятных сил.

Женька играет, как богиня и не потому, что мы все поддаëмся, специально промазывая. А как богиня, потому что с кием она перемещается вокруг стола очень женственно. Как если бы это была тачка, а Женя еë мыла вся в пене и в короткой юбке. Только вместо мокрой маечки, под которой ничего – её искренняя, обескураживающая улыбка, а мы – толпа придурков с гормональным передозом.

***

После игры мы все отправились по домам. Это круто и непривычно, что так сразу, с сегодняшнего дня у меня появились девушка и трое друзей. Иванов, конечно, из всех – «нулевой пациент», но я к нему привыкаю не меньше, чем к своим одноклассникам. Они меня в началке не гнобили, но всегда держались в стороне. Хотя понять их можно – Алику и Роберту доставалось не меньше.

Дети – это злые существа. В определенном возрасте они не прощают несовершенства других и непохожесть на себя, потому что многие взрослые так тоже не умеют.

Женька прыгает вокруг меня по дороге домой.

– Макс, это было лучшее свидание из тех, которых у меня не было! Ты же не расстроился, что мы не пошли в кино, и были не только вдвоëм?

– Нет, – смеюсь. – Если честно, ни капли не расстроился. В кино я бы опозорился перед тобой. Храпел бы на весь зал, потому что вообще нифига сегодня не спал.

– Мы можем пойти и в другой раз, когда ты выспишься.

Я беру её за руку и останавливаю перед собой, смотрю внимательно в глаза.

– У нас же всë по правде? Поэтому твоя «тайная любовь» сегодня не в духе. Ты же со мной не потому, что хочешь заставить его ревновать?

Женя становится внезапно серьëзной и, кажется, очень сердитой.

– Я тебя сейчас ударю! Сильно! Забуду про твои синяки, если ты ещё раз такое спросишь!

– Когда ты сердишься, ты очень красивая, – растекаюсь в улыбке и прижимаю Женьку к себе. – Моя Джеки Чан.

– Вообще-то Джеки Чан такой себе красавец, на любителя.

Она ворчит, уткнувшись носом в мою куртку.

– А ты красивая! Именно так, как я люблю.

Фак! Я что, только что признался ей в любви? Не напрямую… но вдруг поняла?

Отстраняюсь посмотреть на реакцию. Женя улыбается, но так, будто я только что сморозил необычайную глупость и переводит разговор в другое русло:

– Папа уже, наверное, вернулся. Идём? Я так соскучилась по нему.

И я по своему. Тоже.

– Идём… – обречённо вздыхаю и, взяв её за руку, неторопливо шагаем в сторону общаги. – Влетит мне, конечно, от него за эту конопатую ветку.

Женька вырывается и, изображает крутого ниндзя.

– Я тебя защитю… защищу… в общем, не дам в обиду.

Она такая смешная,