Никому не говори - Марина Зимняя
А может это не зависть, а просто я не хочу его терять? Не хочу, чтобы он уезжал за тысячи километров. Хочу, чтобы всегда был рядом со мной. Но разве можно так рассуждать, если любишь человека? Я, наверное, никогда не смогу ему признаться в этом, по крайней мере сказать о своей любви первой. Но то, что я чувствую к Богдану невозможно описать словами. Когда он рядом внутри меня разливается тепло, от макушки до самых кончиков пальцев. Становится спокойно и уютно. Я перестаю контролировать себя. Могу дурачиться и смеяться или наоборот грустить после общения с мамой, ощущая его поддержку.
Герман оказался не годен к службе в армии и даже связи отца не смогли этого изменить. Я виделась с ним всего один раз. В начале ноября, он съездил к маме и навестил нас с бабушкой. Он даже не остался переночевать, уехал через пару часов, объявив, что нашел работу и ему срочно нужно ехать в Москву. Я очень обиделась на него. Он просто бросил нас и пропал. Первое время я пыталась до него дозвониться, но все мои попытки оказались тщетными. Мама приняла его за отца и ей стало хуже. Две недели мне не позволяли видеть ее, а когда она немного оправилась после их встречи, мама стала еще более потерянной и беззащитной. Бабушка говорила, что мы заберем ее домой к Новому году, но боюсь этим надеждам пока не суждено сбыться.
Я не знаю, как бы я сейчас жила без Богдана. Иногда мне безумно хочется заявить ему о своих чувствах, но я боюсь оказаться смешной и нелепой. Боюсь, что он не правильно меня поймет и откажется от своих планов. Он наивно верит, что мы расстанемся всего на один год, что я приеду к нему после одиннадцатого класса.
— Мы на озеро! — кричу бабушке облачаясь в пуховик.
— Шапку надень! — бабушка выглядывает из кухни, — я к Ларисе схожу на часок, если что, не теряй меня.
Киваю бабушке и выскальзываю за дверь. Легкий морозец щипает щеки. Шагаю по расчищенной от снега дорожке к калитке, выйдя за двор вспоминаю, что забыла телефон.
— Привет, — звучит одновременно, наши губы соприкасаются в легком касании. Том пляшет около нас, ему не терпится сорваться с места.
— Телефон забыла, вернусь.
— Пойдем, ты ведь предупредила бабушку, — Богдан подхватывает мою руку, не позволяя вернуться.
Декабрьский вечер опускается на озеро, подсвечивая лед холодным сиреневым закатом. Мы идем, как обычно, держась за руки. Том бежит впереди, нюхая снег.
— Интересно, Елисея исключат? — поворачиваюсь к Богдану.
Он пожимает плечами.
В моем классе снова переполох. На сей раз, в центре внимания не я и не Сорокина. Мамай натворил дел и теперь может вылететь из школы, а может даже получить срок.
Теперь я отлично понимаю, на что рассчитывали мои однокласснички, надеясь на то, что я вступлю в их ряды. Оказывается, Мамай перевелся в эту школу в восьмом классе. Его семья переехала из другого района, потому что в прошлой школе он сам был объектом травли. Моими руками он собирался отомстить своим обидчикам. Его очень впечатлила моя выходка с Волькой и заручившись поддержкой Мирослава, он попытался втянуть меня в эти дела. На самом деле их дружба кажется мне очень странной, хотя учитывая то, что Мамай очень хитро пресмыкался перед Миром, облапошить этого дурака ему не составило никакого труда. Он игрался с Касьяновым как с марионеткой. А вот пользоваться арбалетом его отца не научился, за что теперь обязательно поплатится.
Рев квадрацикла стартующего с места раздается как гром среди ясного неба. Мирослав гарцует в сугробах, отъезжая от лодочной станции. Том лает, скалясь на его ревущий транспорт.
— Какие люди! — кричит он, притормаживая около нас. — Чур, то моя добыча! — тычет пальцем в небольшую полынью, около камышей. — Сейчас за винтовкой сгоняю.
Богдан перебрасывается с ним короткими резкими фразами. Я всматриваюсь в даль, ища глазами его добычу. Утка что ли?
— Том! — с ужасом смотрю на то, как пес трусит по льду в сторону полыньи. — Том, стой! — не раздумывая бросаюсь следом за ним, надеясь догнать его до того, как он доберется до хрупкой кромки.
— Джерри, стой! — кричит Богдан. — Том! Фу!
Но пес лишь ускоряет свой шаг.
— Джерри, ложись на живот и ползи назад, — перепуганный голос Богдана, вибрирует в ушных перепонках.
— Том, пожалуйста, стой! — зову его тихо, опускаясь на четвереньки, ложусь на живот.
— Джерри, назад! Назад!! — кричат уже два голоса.
Хлоп!! Лед трескается резко словно тонкий стеклянный стакан, в который плеснули крутой кипяток. С резким всплеском пес уходит под воду.
— Том!! — хриплю я и по-пластунски ползу к нему.
— Джерри!! — слышу в последний раз, прежде чем острые иглы ледяной воды впиваются мне вовсе не в кожу, а сразу в кости.
Чувствую глухой удар в грудину, будто кто-то со всей силы ударил в солнечное сплетение. Вода под тонким слоем льда, кажется черной, как расплавленное стекло. Она мгновенно заполняет легкие спазмом: выдохнуть нельзя, вдохнуть — значит захлебнуться. Том бьётся где-то рядом, под водой. Одной рукой хватаюсь за острый обломок льда, другой пытаюсь притянуть пса к себе, ухватив за лапу. В панике он отталкивается от меня, заставляя нас обоих погрузиться под воду с головой. Слышно только глухое бульканье и звон в ушах, вода попадает в нос, пытаюсь закричать, вынырнув на поверхность, но снова погружаюсь, поэтому вместо крика делаю очередной глоток воды. Тело перестаёт слушаться через пару ударов сердца. Это не боль — это паралич. Мышцы сводит судорогой, словно их выкручивают ломом. Когти Тома царапают мое лицо, голова врезается в лед, вода больше на кажется мне ледяной, она кажется мне крутым кипятком, тем самым, который плеснули в тонкий стеклянный стакан и поэтому он треснул.
Глава 55
Начало июля
Сквозь щели в ставнях уже лезут золотые полосы, они жесткие как проволока и колючие, как шипы чертополоха. За окном орет истеричка-иволга, и даже в тени под навесом температура, наверное, под тридцать. На градуснике, который висит на веранде, ртуть уже заползла на двадцать седьмую отметку. А будет еще хуже. Я это знаю.
Я натягиваю старые джинсовые шорты, слишком тесные в бедрах, но выцветшие до приятной мягкости. Надеваю серую футболку Колхозника, ту самую, которую когда-то предлагала ему порвать на
