Паган - Джессика Гаджиала

С уважением,

Ричард Скотт-старший

Если бы вы спросили меня, когда я наконец признался Рейну, Кэшу, Волку, Репо, Дюку и Ренни о своем прошлом, а они бы спросили, я бы не смог объяснить, почему мне вдруг захотелось его навестить.

Может быть, все дело в том, что я наконец повзрослел и избавился от обиды, которая, хоть и не была беспочвенной, явно разрослась до невероятных масштабов из-за переизбытка тестостерона и недостатка здравого смысла.

И, если уж совсем начистоту, может быть, все это как-то связано с Кеннеди. Может быть, она, сама того не осознавая и не желая, начала внушать мне мысли о будущем, семье и традициях.

Конечно, мы никогда об этом не говорили. Было еще слишком рано. Все было слишком ново. Но это не мешало мне размышлять об этом, ведь она была единственной женщиной, с которой я не чувствовал, что после одного раза все кончено. Она была единственной женщиной, которая в редкие моменты оказывалась у меня в голове и производила такое сильное впечатление, что я ловил себя на том, что улыбаюсь, как какой-нибудь чертов болван.

Мое первое впечатление о ней в кофейне оказалось верным: она казалась многообещающей.

Я просто не осознавал, что эти возможности могут означать для меня будущее. С ней.

Потом, как это часто бывает, когда я достаточно долго размышлял о будущем, мысли возвращались к прошлому.

И однажды я почувствовал что-то настолько чуждое, что поначалу даже не понял, что это. В животе возникло странное ощущение, во рту появился горький привкус.

Чувство вины. Или сожаление. Или и то, и другое.

Потому что, в конце концов, письма от дедушки — это его старый добрый способ связаться со мной, показать, что я для него по-прежнему важен. У бедняги никого не осталось, кроме кучки внучатых племянниц и племянников и целой команды обслуживающего персонала. Но никого близкого. Никого, кому было бы не все равно.

Возможно, общение с Приспешниками, с людьми, которым было не все равно, часто вне зависимости от того, хотели они того или нет, изменило мой образ мыслей. Возможно, впервые в жизни я понял, как это чертовски приятно. Что бы мне ни было нужно, кто-то всегда меня поддержит.

Дедуля, наверное, получал это только потому, что платил людям за поддержку.

Должно быть, его жизнь была чертовски одинокой.

Его жена давно умерла, сына не стало. Остался только я.

Дело в том, что этот человек был на пороге смерти. Я был почти уверен, что в глубине души не смогу отпустить его к праотцам, не поговорив с ним.

Не ради собственного спокойствия, а ради него самого.

В конце концов, нужно понимать, что этот человек принадлежал к другому поколению. Мужчины должны были работать и обеспечивать свои семьи. Жены, в свою очередь, занимались домом и детьми. Дедуля, по сути, делал свое дело и при жизни делал его на отлично. Я не мог винить его в том, что мой отец не проявлял ко мне никакого интереса. Я даже не мог винить его в том, что моя мать отдалилась от меня и, я был уверен, отдалилась от меня по настоянию бабушки. Как и мой собственный отец, дедуля редко бывал дома и даже не знал, чем занимается его жена.

Я не мог свалить на него все свои проблемы.

Нам пора было встретиться.

Его дом был таким же, каким я его помнил с детства: массивное здание из красного кирпича на огромном участке. Я знал, что на втором этаже шесть спален, а на третьем — три, потому что в детстве бегал по этим коридорам. В каждой спальне была своя ванная, потому что, ну, сами понимаете, деньги. В столовой за столом могли разместиться двадцать человек. Я припарковался у входа и размял шею. И, может быть, впервые с тех пор, как я оставил свою семью, я по-настоящему забеспокоился о том, как выгляжу.

Я мог бы принарядиться. Я даже подумывал об этом. У меня где-то был костюм. Но в конце концов я решил, что поеду как есть: в джинсах, ботинках, черной футболке и жилете Приспешников. Я решил, что он примет меня таким, какой я есть, в дешевой одежде, со шрамами и всем прочим.

Но, стоя у этого здания, в которое я ни разу не заходил без пиджака и брюк, даже в детстве, я начал чувствовать себя странно.

Разозлившись из-за этого странного чувства, я взбежал по подъездной дорожке и заколотил кулаком в дверь.

Впусти меня или, черт возьми, брось на произвол судьбы, дед.

— Ни хрена себе, — ухмыльнулся я, когда дверь открылась и на пороге появилась очень знакомая женщина. Именно с ней я впервые испытал оргазм Ей было двадцать три, когда я лишился с ней девственности в туалете. Так что сейчас она была уже в возрасте, немного располнела, вокруг ее карих глаз появились морщинки, но она все равно была привлекательной женщиной.

Она долго смотрела на меня, а потом открыла рот и широко раскрыла глаза. — Робби?

— О, черт, нет, — со смехом ответил я. — Паган. Я давно сменил это имя. Хорошо выглядишь, Шейла. Странно, что вас, ребят, переставляют с места на место, как шахматные фигуры, но, думаю, с дедом работать проще, чем с отцом, так что поздравляю с повышением.

— Роб... Паган, — поправила она себя, нахмурив брови. — Что ты здесь делаешь?

— Неожиданная встреча со стариком, — ответил я, пожимая плечами и засовывая руки в задние карманы, потому что мне очень хотелось закурить, но я знал, что в доме курить нельзя. Разве что сигары. — Он дома. Он единственный, кто мог сесть за руль этого «Роллс-Ройса», — сказал я, кивнув в сторону машины на подъездной дорожке.

— О, эм, ладно. Позвольте мне просто... - сказала она, слегка отступив назад, чтобы показать, что собирается спросить, не против ли я.

А я, что ж, никто не сказал бы, что я чертовски терпеливый человек. Или что мне есть дело до хороших манер. — Не нужно, Шейла, я сам найду дорогу в кабинет, — сказал я, протискиваясь мимо неё и входя в прихожую.

Что бы вы ни думали о том, как выглядит этот дом, добавьте к этому пять миллионов долларов на нелепые переделки, и вы приблизитесь к тому, как он выглядит на самом деле.

Но я не собирался осматривать дом.

Поэтому я свернул в коридор и направился в глубь дома, минуя людей, которые смотрели на меня так, будто я пришёл ограбить их, пока не