Время, прости! - Татьяна Михайловна Тронина
– Я тебя люблю, – сказала я.
– И я тебя люблю, – не оглядываясь, бросил Артур. Потом добавил: – Но что-то сломалось. Безвозвратно.
– Ты имеешь в виду наши отношения? Они окончательно сломались, по-твоему? – растерялась я.
– Окончательно, – сухо ответил муж мой.
Некоторое время я обдумывала сложившуюся ситуацию. Я злилась. Ну какая нелепая ссора! Или мы с Артуром изначально не были парой?
– Если так, то нам надо развестись, – мрачно заявила я.
– Давай разведемся, – не оглядываясь, кивнул он. – Только не станем портить родителям Новый год, ладно? В начале января подадим заявление.
– Ладно, – холодно ответила я. И от этой легкости, с которой Артур согласился, внутри меня все оборвалось.
* * *
В комнате Галочки на этот раз пахло чем-то новым, непривычно горьковатым и одновременно приторно-сладким. Сама она, без бигуди, с аккуратно уложенными волосами, сияла.
– Аленка, заходи, заходи! – Она буквально втянула меня в прихожую, волнуясь и суетливо кружась вокруг меня. – Ты только представь, я вчера получила в нашей конторе продуктовый набор, а там – вот, нюхай! – Она поднесла к моему носу жестяную банку с коричневым порошком. – Настоящий растворимый кофе! Напиток будущего! Я с утра уже две чашки выпила. Сейчас и тебе сделаю!
Я улыбнулась. Ее детская радость была заразительна. Пока машинистка хлопотала у стола, я заметила на вешалке мужскую кепку. «Значит, Подзоров стал чувствовать себя здесь совсем как дома», – мелькнуло у меня в голове.
– Подзоров был, – тут же подтвердила Галочка, ловя мой взгляд. – Принес роман «У последней черты» Валентина Пикуля… Публикации из «Нашего современника». Подзоров сделал из журналов подшивку, переплел – как настоящая книга получилась! Все с ума сходят из-за этого романа, да и из-за самого Пикуля… Подзоров говорит, у них на работе чуть не подрались, споря: гений тот или графоман. А еще я слышала… – Галочка привычно понизила голос, – что Пикуля после этой публикации избили. Ему угрожают теперь постоянно. Некоторые до сих пор за царя жизнь готовы отдать… Так что писатель пострадал за искусство! – произнесла она дрожащим голосом и для убедительности подняла указательный палец.
Я вспомнила: да, был такой скандальный роман Пикуля «Нечистая сила», о Распутине и царской семье[9]. Сейчас, в тысяча девятьсот семьдесят девятом году, среди советских читателей гуляет только урезанная цензурой версия романа – та, что называется «У последней черты».
Помнится, в этот период на похожую тему режиссер Элем Климов снял фильм «Агония». Но «Агония» еще лежит на полке, ждет своего часа, в широкий прокат этот фильм выйдет только в середине восьмидесятых.
Это было время, когда всех будоражила царская тема, хотя, наверное, она никогда и не переставала волновать людей. В моем времени бурно обсуждали фильм о романе балерины Матильды Кшесинской и последнего царя, а в соцсетях шли битвы о значении его фигуры в истории страны.
– Работу принесла? – спросила Галочка, вручая мне чашку с кофе. – Ой, только не говори, что ничего нет! Мне твоя предыдущая повесть так понравилась, я до сих пор под впечатлением!
Я протянула ей тетрадь. Галочка, не дожидаясь, пока я устроюсь с чашкой за столом, уткнулась в первую страницу. Углубилась в чтение, листая рукопись, забыв и про меня, и про кофе. Не сразу оторвалась, едва сдерживая эмоции.
– Нет, Алена, ты не понимаешь! Это же гениально в своей простоте! – Галочка отложила рукопись, сняла очки и уставилась на меня горящими глазами, словно видя во мне не просто знакомую, а посланца из иного мира. – Эти твои пришельцы с другой планеты… Что это, аллегория? Или прямолинейная сатира на «загнивающий Запад»? Нет! Ты ведь о другом! Ты о самой природе разума!
Она вскочила и принялась беспокойно расхаживать по комнате, жестикулируя и цитируя наизусть отрывки из моей повести.
– Ты пишешь, что их принцип таков: «Душа – непрактичная субстанция, атавизм». Но это ведь не просто про деньги! Это диагноз! Это тупиковая ветвь эволюции, где любая эмоция, любая этика – лишь помеха на пути к эффективности. Пришельцы не злые, они слишком рациональные. Горе от ума! И в этом их чудовищность! Прямо как у Стругацких в «Улитке на склоне» – та же бесчеловечная логика, которая уничтожает все живое!
Она резко остановилась напротив, опершись руками о стол.
– А наш строй… Ой, не смейся, но у меня аж мурашки по коже. Ты ведь не про наш конкретный социализм пишешь, правда? Ты пишешь про идею! Про гипотезу! Что только в обществе, где человек не продается и не покупается, возможен тот самый «чистый» контакт. Контакт без условий, без корысти, на котором и должны держаться связи внеземных цивилизаций! Ты показываешь, что наш гуманизм – это не слабость, а следующий эволюционный шаг. Та самая «пассионарность», о которой говорят! Они, пришельцы, с их мертвым расчетом, просто не дотягивают до этой ступени. Они прошлое цивилизации, пусть и обладают блестящими технологиями.
Галочка снова села, понизив голос до доверительного шепота:
– Знаешь, о чем я подумала? Ты словно Прогрессор[10]. Только не в диком мире, а здесь, среди нас. Ты смотришь на нас со стороны и через свои тексты намекаешь нам на существование высоких истин. Заставляешь задуматься, кто мы и куда идем. Эта твоя повесть – она ведь не про инопланетян, она про нас, да? Про ту развилку на нашей дороге жизни, у которой мы стоим, думая, куда нам идти дальше? Ты знаешь, когда я тебя перепечатываю, у меня каждый раз чувство, будто я причастна к чему-то очень важному. Словно я вот так, стуча по клавишам пишущей машинки, помогаю передать некое послание человечеству.
Она умолкла, смотря на меня с немым вопросом, с восхищением, с почтительным страхом.
Я лишь сдержанно кивнула, отпив из чашки. Вкус растворимого кофе неожиданно напомнил о спорах в моем будущем. Некоторые граждане в двадцать первом веке свято верили, будто в СССР настоящий кофе было не купить. Считали его жутким дефицитом.
Не совсем верное утверждение.
У мамы (теперь мамы Лены-прошлой) была ручная кофемолка, тяжелая, деревянная, с резной ручкой. Для мамы, вечно боровшейся с низким давлением, это был не предмет роскоши, а жизненная необходимость. Зерна обычно продавались в бакалейном отделе магазина – маслянистые, пахнущие дальними странами, чужим солнцем. Зерна мололи там же, где и продавали на развес.
Но мама сама с энтузиазмом крутила ручку кофемолки, и комната наполнялась волшебным ароматом свежемолотого кофе. Считалось, что от такого ручного помола он особенно вкусен.
А еще мы с однокурсниками недавно заходили в гастроном
