Как они её делили - Диана Рымарь
Но ей-то что злиться? Это мне надо злиться, что она вместо обещанного обеда с подругами шлялась непонятно где. Я ей, вообще-то, с Арамом разговаривать не разрешал. Даже близко к нему подходить не разрешал.
Инструкция была весьма четкая — видишь его, иди в другую сторону, если меня рядом нет. Что конкретно тут было непонятно?
Теперь сижу, скула ноет от его удара, а Настя на меня еще и дуется.
Женская логика — загадка природы.
Смотрю украдкой на ее профиль в отражении окна. Губы поджаты, брови нахмурены, даже плечи напряжены, как струны. И эта упрямая складочка между бровями, которая появляется, когда она сильно расстроена.
Хочется протянуть руку, потрогать ее плечо, сказать что-нибудь успокаивающее. Но знаю — сейчас она от меня еще больше отстранится. Настя умеет строить вокруг себя невидимую стену, так что даже воздух становится колючим.
И ладно, фиг с ним, прощения не просит — я не из гордых, готов так простить. Но парой нейтральных фраз перекинуться же можно? Спросить, как дела, не болит ли у меня глаз? Я, вообще-то, по физиономии отхватил из-за ее глупости.
Звуки города за окном — гудки машин, крики детей во дворах, лай собак — все это кажется далеким и неважным. Важно только то, что происходит между нами в этом душном салоне такси.
Когда мы подъезжаем к дому, ситуация не меняется. Она по-прежнему делает вид, что я тиран и деспот и вообще на костре меня надо сжечь.
Кто учит девушек так себя вести?
Поневоле понимаю отца, который дико злится, если мать на него дуется.
Помню, как он, бывало, наматывал круги возле кухни или спальни, если мать там закрывалась, обиженная. Ходил как раненый зверь, руки за спиной сцеплял, бормотал что-то под нос. А потом вдруг резко поворачивался, шел к двери и начинал стучать:
— Уля, ну хватит уже! Выходи, поговорим по-человечески!
А она в ответ только посудой громче гремела или музыку прибавляла. И так могло продолжаться часами, пока кто-то из них не сдавался.
Раньше это казалось мне смешным — взрослые люди, а ведут себя как дети. А сейчас понимаю отца как никогда.
Казалось бы, что проще — если ты прав, иди и спокойно занимайся своими делами. Жди, пока партнер одумается, осознает всю глупость своих обид и придет сам.
Но на поверку такая тактика — пытка.
Когда выходим из машины, лучше не становится.
— Настя, ты так мне ничего и не скажешь? — спрашиваю, доведя ее до дверей квартиры.
Она мажет по мне расстроенным взглядом.
И говорит:
— Какая разница, что я скажу. Для тебя это все равно не будет иметь значения…
И уходит в квартиру!
И не целует!
Впервые за все время нашей жизни не целует на прощание.
Я бы остался с ней, поговорил, но меня в офисе ждут. Причем уже давно, а мне еще на дорогу время тратить.
Так и уезжаю на работу, не помирившись.
Пишу ей по пути: «Вечером будет серьезный разговор!»
Аж дышать тяжело от ее обиды
Артур
Я возвращаюсь домой с работы затемно. День выдался тяжелый — сначала отец наезжал за то, что у меня лицо подбито, потом на меня свалили с три горы информации для ознакомления.
Голова раскалывается от обилия полученной информации, но главное — от мыслей о нашей ссоре с Настей днем.
Первое, что пугает, когда подхожу к дому, — черные окна в нашей квартире.
Сейчас время-то детское — всего восемь вечера. Почему темно? Почему Настя не включает свет? Она вообще дома?
Сердце екает от нехороших предчувствий. Мало ли что могло прийти ей в голову за день — она же девушка эмоциональная, может наделать глупостей.
Пока поднимаюсь по лестнице, в голове прокручиваю самые мрачные сценарии. Пустая квартира. Записка на столе. Или, что еще хуже, никакой записки — просто тишина и отсутствие ее вещей.
Не знаю, почему думаю именно об этом, ведь идти ей некуда. Но воображение рисует худшее.
У меня аж руки трясутся, когда вставляю ключ в замок. Дверь открывается с привычным скрипом — надо бы замок смазать, давно собираюсь.
Захожу — и вправду темно. Лишь в спальне мерцает желтым светом слабый ночник, тот самый, который Настя всегда включает, когда боится засыпать в полной темноте.
Значит, дома. Слава богу.
Тихо прохожу в спальню и вижу ее — лежит в кровати, почти с головой укрытая пушистым белым пледом. И, конечно же, повернута ко мне спиной.
Ну разумеется! Чем же еще ей быть ко мне повернутой, как не своей очаровательной задницей.
Так ведь и встречают обычно мужей с работы. Не теплым ужином, не боже мой поцелуем, а видом своей филейной части, укрытой пледом, и полным игнором.
Казалось, я за день уже весь перегорел, злость ушла, обид на нее не осталось. Но поди ж ты — от такого ее поведения снова начинаю закипать.
Заставляю себя выдохнуть.
Молча прохожу в спальню, обхожу нашу кровать. Наблюдаю, как Настя старательно зажмуривается, изображая из себя спящую красавицу. Когда она действительно спит, лицо у нее совсем расслабленное, а сейчас губы поджаты, как будто она сдерживается, чтобы не сказать мне что-нибудь колкое.
Так же молча кладу возле ее подушки букет роз.
Одиннадцать красных роз — потому что одиннадцать означает «ты единственная». Об этом мне рассказала продавщица в цветочном.
Розы еще пахнут свежестью и чем-то терпким. Яркие алые бутоны контрастируют с белыми простынями и светлой кожей Настиного лица. Она всегда была, как фарфоровая статуэтка, — хрупкая, изящная, с тонкими чертами.
— Тебе, обиженка, — тихо говорю я, присаживаясь на край кровати. — Мириться будем?
Настя медленно открывает глаза. Смотрит сначала на меня, потом на розы. В ее взгляде читается удивление, потом что-то похожее на умиление. Она аккуратно высовывает из-под пледа руку, гладит красный бутон.
На секунду мне кажется, что она сдается, что сейчас повернется ко мне, улыбнется своей застенчивой улыбкой и скажет что-то примирительное.
Но нет.
Она снова отворачивается от меня, ложится боком, демонстративно подтягивая плед к подбородку.
Я, конечно, люблю ее задницу — она у Насти просто потрясающая, но сейчас мне хочется смачно по ней надавать.
Впрочем, есть и другой безотказный способ помириться.
Быстро раздеваюсь: стаскиваю рубашку через голову, расстегиваю ремень. Пряжка звенит, когда падает на пол.
— Артур, что ты делаешь? — возмущается Настя, но голос у нее неуверенный.
Она даже не оборачивается, но по напряженности ее плеч понимаю — она прекрасно знает, что я
