Тебя одну - Елена Тодорова
Терпкий запах кожи — это дым от сгоревших эмоций. Алкогольные пары — морок утраченного контроля. Тяжелый парфюм — маска, которую давно пора сорвать. Легковоспламеняемый метан — агрессия, которая вот-вот выльется в действия. Озон — головокружительное предчувствие катастрофы. Пыль — прах прошлого. Соли аммиака — связанный с ним горький привкус сожалений. Угарный газ — все те предательства, что когда-либо выжигали кислород. Хлор — резкий, удушающий след губительных, как сама смерть, слов, которые никогда не будут забыты. Цианистый водород — парализатор воли, который притягивает к Люциферу снова и снова. Азот — осадки убийственной жестокости.
Вся эта параноидальная химия убивает не тело, а душу.
Каждый вдох — пытка, но я не останавливаюсь.
Стирая границы, кладу ладонь на колено Фильфиневича. И этот жест, как радиоактивное облучение, попадает точно в цель. Бедро Димы напрягается, хоть он и пытается, что заметно, сохранять хладнокровие.
К сожалению, и для меня этот контакт не проходит бесследно. Люцифер бьет током, словно переполненная мощью трансформаторная будка. Электричество с гулом разносится по телу и поджаривает нервы, оставляя в каждой недобитой клетке жгучее покалывание и едкую задымленность.
— Сосешь?
Одно слово. Одно гребаное, заряженное разрушительной энергией слово. Мегатонный ядерный заряд, способный стереть с лица земли целый мегаполис.
Дальше — хуже.
Фильфиневич слегка подается вперед, и окутывающий его мрак начинает вибрировать. Движения минимальны, но в них сконцентрирована непоколебимая сила, готовая уничтожить все вокруг. Выглядит так, будто сама тьма трепещет перед сатаной.
В темноте мелькает слабый отблеск света — это мерцание в глазах, которые до сих пор скрыты от меня. Всем своим естеством цепенею. И все же, когда Люцифер смещается еще ближе, и мы, наконец, сталкиваемся взглядами, я взрываюсь. Внутри все рушится, будто ему удалось уничтожить саму основу моего существования.
Волна оглушительной мощи прокатывается через меня, разбивая на атомы. Я не знаю, что сильнее — страх, боль или гнев. Все сливается в один сумасшедший импульс, который я не могу выдержать.
— Сколько сдерешь за полный рот? Хочу кончить тебе в горло, — задвигает Фильфиневич с тем же ледяным презрением.
А мне кажется, словно он меня бьет. Безжалостно. Наотмашь.
Не отвечаю. Нет такой возможности. Вместо этого, поймав такт новой песни, тянусь руками к белоснежной рубашке Люцифера. Высвободив верхние пуговицы, веду ладонями по раскаленной коже. Пальцы тут же обжигает, меня начинает нещадно трясти. Но я с диким азартом следую задуманному — поднимаюсь и сажусь на Фильфиневича верхом. Обвиваю бедрами и так крепко сжимаю, что будь мы обнаженными, его бессовестное хозяйство уже оказалось бы у меня между складок.
Фильфиневич, как случалось раньше, в омут с головой не бросается. Заклеймив мои ягодицы руками, жадно сжимает их и застывает. Позволяя мне и дальше держать инициативу, настороженно наблюдает.
Его мышцы каменные, но сама по себе грудная клетка движется без каких-либо рывков — медленно поднимается и так же неторопливо опускается. Похоже на то, что он научился отлично балансировать между яростью и похотью.
Но глаза выдают. Выдают с лихвой.
Этот люто голодный, наполненный бездной желаний взгляд крайне сложно выдержать. Меня прожаривает до глубины души, и я, содрогнувшись, поспешно опускаю веки вниз.
Тянусь к Фильфиневичу, почти касаюсь его губами. Между нашими лицами скапливается шпарящий конденсат дыхания.
«I've been dying just to feel you by my side[3]…» — эта проклятая фраза звучит как предупреждение. Она пронизывает нас, словно острие копья. Сбивает еще ближе. Спаивает и окутывает ядовитыми парами обреченности — той самой, когда кажется, что терять уже нечего.
Когда приходит понимание, что страстных стонов из дешевой песенки недостаточно, я начинаю двигать тазом. Темп разнится — то тягучий и глубокий, как тантра, то резкий и остервенелый, как вырвавшаяся наружу злость.
И вот он, рубеж, настигнут.
Жестко сжав упругую, но все же чрезвычайно мягкую плоть моих чувствительных ягодиц, Люцифер пошло толкает мне между ног член. Толкает так, будто хочет не просто войти, а захватить, подчинить и раздавить. Из моей головы ускользают мысли о сопротивлении. Да, мать вашу, в принципе любые мысли! Цепляясь за край сознания, дергаюсь, пытаюсь вырваться, но руки Димы обхватывают плечи. И они как оковы — крепкие и неумолимые. Пленяют тело, чтобы рот мог завладеть губами.
Контакт короткий. Мимолетный. Как ослепляющая вспышка.
Это не поцелуй. Это рывок. Звериный укус. Метка, оставленная не на коже, а гораздо глубже — там, где уже не стереть.
У меня внутри все сжимается — не одна лишь грудь, а все мое пропащее существо. Сжимается как пружина, готовая выстрелить, дай Люцифер только волю.
Боль смешивается с желанием, ненависть — с отчаянной жаждой большего. Доли секунды, и я чувствую, будто меня разрывает и сразу же собирает заново.
За один краткий миг меня заполняет горький и резкий, до одури специфический вкус Фильфиневича. И это, черт возьми, как инфекция, которая внезапно пробила старые прививки. Болезнь распространяется быстро, мгновенно отравляя все внутри.
Голова кружится. Все тело слабнет. А сердце бьется так, словно решилось, наконец, самолично протоптать себе дорогу на кладбище.
Ассоциацией с этим страшным местом для меня являются дети. Этот образ пронзает сознание, и вслед за ним, как ножом по нервам, приходит мысль о еще неродившемся ребенке Димы.
Озноб проносится по телу, острый и болезненный, словно меня ударило молнией. Подскочив, я толчком вырываюсь из хватки Люцифера.
Оказавшись над ним, застываю. Он смотрит с гневом и осуждением, будто я ему что-то должна.
Злость переполняет меня до краев. Едва удается скрыть, когда с недобрым намерением трусь грудью о лицо душегуба.
А потом… Решительно прижимаю колено к его члену.
Наши взгляды встречаются: мой — вызывающий, его — пылающий.
— Не смей больше заказывать мои приваты, — растягиваю с непредумышленным придыханием, которое саму меня неимоверно бесит.
В уголках губ Фильфиневича появляется едва заметная усмешка — не удовлетворенная, а скорее хищная, как у зверя, играющего с добычей.
— А то что? — выпаливает он грубо. — В этой продажной дыре у тебя права голоса нет. Все на торг. Сколько надо отбашляю, и ты, забыв про свою святую ненависть, раздвинешь ноги шире, чем эти ебаные двери.
Я вздрагиваю, но тут же проклинаю себя за эту слабость.
— А то я убью тебя, — высекаю решительно и злобно.
Скрипнув зубами, переношу вес, чтобы с отчетливой силой надавить на его блядскую палку.
Лицо Фильфиневича искажается.
Это не только боль. Это оскорбление.
И мне его мало.
Когда Дима, с явным намерением свалить меня на пол, резко хватает за
