Тебя одну - Елена Тодорова
Мир сжимается в черную точку, вытесняя из этой проклятой реальности все, кроме одной фамилии. Фамилии, которая в прошлом тысячелетии уничтожила меня тем же жестоким способом.
Фильфиневич.
Сценарий повторяется. Все возвращается.
Нет, Дима бы так не поступил. Он ведь знает, что это меня убьет.
Этого не может быть! Не может!
Но какой-то внутренний демон, кровожадный и ехидный, шепчет обратное: «Может. И это лишь начало!».
Я снова там. В той чертовой жизни. В том гребаном аду.
Там, где меня сломали. Где я сама ломала все вокруг, превращая предавший меня мир в руины.
В памяти вспыхивают и гаснут кадры: письмо с черными, будто угольными, словами: «Я жду ребенка от Дмитрия Эдуардовича…», беременная женщина, разгуливающая по нашему дому, словно хозяйка, крики, удары, проломленные стены, насилие, ненависть, безысходность… Боль заполняет меня с головы до пят, проникает в каждый нерв и бьется из моего тела наружу — криком, плачем, безумным смехом.
Я хочу разорвать этот проклятый замкнутый круг. Разорвать эту новую женщину. Разорвать себя.
Разнести этот мир. Уничтожить все живое. Сжечь дотла, чтобы остался один лишь пепел.
Ад начинается с меня. С моей обугленной до черноты души.
Хлопок двери отрезает меня от моего чистилища.
В ушах, словно сквозь тонны гноя, доносится голос Миры:
— Мы, конечно, чем можем помогаем… Но съемное жилье, обследования — знаешь, все это недешево. Если бы Фильфиневич хоть немного взял на себя…
Я не слушаю. Смотрю на вошедшую в гримерку Реню.
— Я боялась тебе говорить, — шепчет она, срываясь на слезы, которые я из себя так и не смогла выжать.
И уже не выжму. Потому как за Ренатой вырастает Мадам.
— Заказ на приват, Амелия. Комната номер семь, — распоряжается без каких-либо сантиментов.
Я не спрашиваю, кто тот безумец, который готов платить за танец такие бешеные деньги.
Я знаю, кто он.
3
Ты ведь знал, что меня это убьет!
© Амелия Шмидт
Грохот двери. Щелчок замка. И мы отрезаны от остального мира.
Очередной круг ада замкнут. Ликвидация на старте.
Атмосфера в клетке дурманящая. Плотный сценический свет топит две трети помещения в мерцающей фиолетовой взвеси, будто в растворе марганцовки. Последняя треть исчезает во мраке. Там, на кожаном диване, сидит он. Видны ноги в темных брюках — широко расставленные и расслабленные, небрежно лежащая на колене ладонь и вызывающе открытый для взгляда пах. Вторая рука вне поля зрения, но я слышу, как пальцы постукивают по обивке, задавая ритм, которому мгновенно подчиняется мое сердце.
Тук-тук... Тук-тук... Тук-тук…
Я стою неподвижно, давая себе возможность ощутить всю полноту, а следовательно, и всю тяжесть момента. Секунды растягиваются, превращаясь в вечность — вязкую и мучительную. Сама не знаю, как воздерживаюсь от того, чтобы перейти к немедленному уничтожению. Нечто неосознанное будто цепью сковывает.
Наконец, слышится уже знакомый треск ветхих механизмов — оживают динамики.
Глухое шуршание, рваное мотание, скрипучий шелест, и звуки сливаются в тонкую линию, которая плавно раскрывается в мелодию.
Первые же аккорды трека накрывают огненной волной — обжигают кожу и заставляют тело дрогнуть.
Я делаю шаг, и этот незначительный ход за миг сокращает расстояние между мной и Фильфиневичем, заставляя пространство вращаться.
I keep on fallin',
In and out of love
With you[1]…
Эта лирика, словно хлыст, рубит по мозгам, выталкивая наружу всю ту боль, что нынче взорвалась во мне.
«У Димы будет ребенок! У него и у другой девушки!» — бьется в истерике мое сознание.
Известие разрывает все внутренние барьеры, усиливает то, что я так старательно хоронила глубоко в душе. Ничего ужаснее со мной случиться не могло! Эта боль, тянущаяся за мной семь веков, как бы я ни пыталась бежать. Чувства вспыхивают, вибрируют, разлетаются искрами и находят выход в до дрожи экспрессивных движениях.
Я не танцую. Я кричу. Кричу телом о том, что не могу позволить себе произнести словами.
Люцифер. Душегуб. Палач.
Хоть я и не вижу его лица, хорошо чувствую взгляд. Давящий и палящий. Он прожигает меня насквозь. Алчно раздирает на кусочки.
Корсет с острыми пиками, шаловливые кисточки на сосках, трусики, которые оголяют больше, чем прикрывают, кожаный пояс с подвязками и колготки-сетка — уверена, что и новый костюм ему не по вкусу. Помня, каким ебанутым, как он сам однажды выразился, ревнивцем он является, предполагаю: факт, что теперь каждый может видеть то, что он привык считать своим, доводит его до крайней, граничащей с бешенством степени ярости.
Безусловно, это не любовь. У нас с ним альтернативные источники питания, главным из которых является ненависть. Именно из нее мы черпаем и силу, и ту самую разрушительную страсть.
Энергичное движение бедер — раз-два, пауза. И снова — раз-два, пауза. Плавное и виляющее, подчиненное такту трека скольжение вниз. Атакуя пол, я, как та самая шлюха, которой он возжелал меня видеть, принимаюсь имитировать пружинистые движения полового акта.
Глаза в истоме прикрыты. Дыхание сбито. По вискам стекают тонкие струйки пота. Сердце галопом в бездну летит. В горле собирается бурлящий хрип.
Верхняя часть тела рвано дергается, заставляя кисточки на корсете дерзко вертеться. Взлохмаченная грива волос летает из стороны в сторону почти так же часто — щекочет кожу, раздражает, до треска электризуется.
Раздвигаю колени шире. Прижимаюсь к холодной поверхности тем самым местом, где, вопреки здравому смыслу, становится жгуче влажно.
«I, I, I, I, I, I…» — морщась, какие-то задушенные звуки издаю и ритмично выбиваю ладонью по кафелю сигнал тревоги.
«Останови это…» — вот о чем я молю. — «Останови!»
I'm fallin'…
Мои чувства переваливают за порог выносимого.
Пробежавшись кистью вперед, я пытаюсь усилить опору. Цепляясь потной рукой за неподдающуюся подобным манипуляциям поверхность, приподнимаюсь и оттопыриваю задницу назад.
How do you give me so much pleasure
And cause me so much pain[2]…
Подрагивая, словно жалкая сука во время передоза, с шальным взглядом ползу к Фильфиневичу.
Пульс тарахтит как расстроенный метроном, и в какой-то момент я просто перестаю улавливать бит песни.
Воздух сгущается. Сгущается и сжимается, стремительно
