Ищу жену. Срочно! - Харли Напьер
— У меня нет смысла жить дальше, — она внезапно затихает, и этот шепот страшнее крика. Она медленно протягивает вперед тонкие, унизанные кольцами запястья. — Моей девочки не будет. А значит, и меня тоже не будет. Арестовывайте. Судите. Делайте что хотите. Мне плевать.
Она горько, надрывно усмехается, и в этом изломе губ столько концентрированного яда, что им можно было бы отравить целый город.
— У меня есть всё, — продолжает она мертвым, бесцветным голосом. — Мои счета могут купить небольшую страну. Мы перерыли все банки доноров мира, мы подняли на ноги лучших профессоров Европы и Штатов. Их нет. Понимаете вы, со своим узким мирком? Подходящих клеток — нет! Только эта девчонка… Вика. Наш единственный шанс. Но теперь уже поздно. Вы всё испортили.
Я чувствую, как внутри меня, где-то под ребрами, закипает густая, тяжелая ярость. Глядя на эту женщину, я вижу не убитую горем мать, а хищника, который всю жизнь привык выписывать чеки на всё: на чужую совесть, на чужие жизни, на само право совершать преступления под прикрытием благородных целей.
— Вы хоть понимаете, что вы натворили? — я делаю шаг вперед, сокращая дистанцию до предела. Мой голос вибрирует, он кажется мне самому чужим, надтреснутым от гнева. — Вы оставили ребенка сиротой. Вы хладнокровно стерли с лица земли Семёна и его жену только потому, что они в самый последний момент вспомнили, что они — не просто потребители вашего бабла, а родители!
Чумак резко вскидывает голову. В её взгляде на мгновение вспыхивает прежнее высокомерие и ледяное презрение к «низам».
— А этим родителям их дочь не была нужна! — отрезает она, и её голос звенит, как сталь по стеклу. — Им нужны были только карты и бутылка. Какие они родители? Семён ваш просаживал всё до копейки, таскал жену за собой по притонам, как приблудную собаку. Я дала им шанс уйти красиво! Я обеспечила бы им безбедную жизнь до конца их никчемных дней, если бы они просто отдали девчонку на процедуру! Они сами виноваты… Нельзя давать надежду, а потом забирать её обратно.
— Не вам решать, — чеканю я, буквально нависая над ней. — Вы не судья, не присяжный и не господь бог, чтобы определять цену человеческой жизни или ставить диагноз чужой любви. Вы решили, что раз ваши миллионы открывают любые двери, то вы можете распоряжаться чужой кровью как обычным товаром в лавке. Вы ошиблись, Нина Валентиновна. Кровь — не валюта.
— А мой ребенок погибает! — вскрикивает она, и этот ультразвук бьет по барабанным перепонкам, заставляя обернуться случайных медсестер. — Она лежит в той палате и корчится от боли! А ей всего восемнадцать... Восемнадцать! У меня есть власть, деньги, связи… У меня есть всё, понимаете?! Всё! Кроме гребаного времени!
Она снова начинает качаться, обхватив себя руками за плечи. Пашка делает шаг вперед. Холодный, сухой щелчок металла в стерильной тишине коридора звучит как финальная точка в длинном и кровавом предложении.
— Нина Валентиновна Чумак, вы задержаны по подозрению в организации двойного убийства и похищении несовершеннолетней, — официально, почти буднично произносит Паша, застегивая наручники на её тонких руках.
Я отворачиваюсь. Мой взгляд упирается в белую дверь палаты № 6, где сейчас спит маленькая Вика. Трагедия одной семьи не дает права выжигать дотла другую. Семён был грешником, он был слаб и порочен, но в свой последний час он выбрал быть отцом. И он заплатил за эту попытку защитить дочь самую высокую цену, которую только может потребовать жизнь.
— Поехали, Мих, — Паша слегка касается моего плеча, выводя из оцепенения. — Здесь делать больше нечего. Ребят я вызвал, её оформят по полной. Теперь это работа следователей.
Я киваю, чувствуя невероятную, свинцовую усталость. Теперь мне нужно только одно — выйти из этого пропахшего спиртом и смертью здания, доехать до Гули, обнять её и просто молчать. Знать, что этот кошмар закончился. Что Вика в безопасности.
Глава 52. Гуля
Солнце сегодня заливает палату каким-то особенно ярким, почти вызывающим праздничным светом. Пылинки танцуют в золотистых лучах, и даже запах антисептика, кажется, отступил перед свежим весенним ветром из приоткрытой форточки. Последний день. Это словосочетание бьется в голове радостным, лихорадочным ритмом. Нас выписывают. Нас отпускают на свободу.
Вике намного лучше, она уже настоящей козочкой скачет по палате, путаясь в пакетах с вещами, и я едва успеваю за её перемещениями. Больничная вялость, державшая её в плену целую неделю, испарилась, сменившись бьющей через край энергией, которой хватило бы на освещение целого квартала.
— Вика, ну подожди! Стой, егоза! Давай еще один хвостик, и ты будешь самая красивая девочка в мире. Миша зайдет и просто обомлеет от такой красоты, — смеюсь я, наконец-то ловя её возле кровати и прижимая к себе.
Оперативно перехватываю мягкие, пахнущие детским шампунем пряди и затягиваю тонкую розовую резиночку. Вика на мгновение замирает, серьезно глядя на свое отражение в зеркальной дверце шкафа, а потом смешно морщит носик, проверяя конструкцию на прочность.
— Я узе соскучилась. Де Миса? Сто он так долго? — она заглядывает мне в глаза с надеждой, которую невозможно обмануть.
— Он уже едет, котенок. Ты же ему сама звонила пять минут назад, а он еще даже до светофора не успел доехать! — я ласково поглаживаю её по плечу, чувствуя, как внутри всё замирает от предвкушения. — Давай пока соберем последние игрушки. Вдруг Потапыч захочет остаться?
За неделю в этой стерильной коробке мы обжились так, будто переехали насовсем. Гора сумок, пакеты с вещами, горы рисунков и тюбики с мазями. Палата у нас была комфортабельная, «люксовая» — с телевизором и отдельным душем, но Вике всё это было не интересно. Она оказалась творческой натурой: рисовать и лепить из пластилина была готова часами, забывая даже про мультики.
— Ты куда убрала свой самый главный рисунок? — спрашиваю я, оглядывая пустую столешницу.
— Вот он! Спятался! — Вика перескакивает через сумки, ловко ныряет вниз и из самого глубокого ящика тумбочки выуживает мятый белый лист, покрытый пестрой мазней, в которой при определенной доле воображения можно угадать троих людей, держащихся за руки. — Чичас плидет Миса, и я ему подалю. Обязательно.
Она с невероятной, почти взрослой нежностью разглаживает «шедевр» на застеленной кровать. И в этот момент дверь распахивается с таким знакомым, уверенным грохотом.
