Мой тайный друг - Эллен Стар
Разве что о том, что Ася сейчас не сидит рядом с ними. И пропадает черт-те где в этом мире, полном опасностей.
– Дава, ты лучший!
Дима, натянув улыбочку, поднял большой палец. Все-таки пронесло. Не очень-то хотелось заканчивать этот вечер многочасовым разбирательством в полицейском участке. Майя от радости бросилась к Даве на шею, стискивая его в крепких объятиях и погружая в краски ярких дредов. В глазах у нее дрожали слезы. Рома, качнувшись от потрясения, широко улыбнулся, а Костя захлопал в ладоши, напоминая восторженного ребенка.
– А теперь к главным новостям. – Дава не поддался всеобщему ликованию: его голос звучал надтреснуто и сухо, а тонкая улыбка казалась вымученной и неискренней. Онн устало подпер щеку ребром ладони, бросив на них всех гневный взгляд. – Чтобы разгрести ваш прокол с сережками, мне пришлось передать в фонд помощи нуждающимся и страждущим весь сегодняшний куш.
– Кому-кому? – пораженно пробормотала Майя и обидчиво надула и без того пухлые губы, едва не показывая на них всех пальцем – ведь они и были теми, кто действительно нуждался в деньгах.
– Гражданам полицейским, конечно, а вы о ком подумали? Или вы полагаете, что нас отпустили за мои красивые глазки и врожденное обаяние? Тут, конечно, без вариантов, но для вида пришлось все сделать по протоколу, сами понимаете.
Дима, не сдержавшись, выдохнул смешок и пихнул друга локтем в бок, когда тот самодовольно улыбнулся. Ситуация – жесть. Но что ему нравилось в этом ненормальном рыжем демоне, так это то, что он поступает справедливо.
– В следующий раз сдадим тебя с твоими глазками в качестве пожертвования, черт. Сэкономим.
– Эй, у меня и тело огонь! Это будет слишком щедро, не находите?
– Не-а, – единогласно отозвалась вся команда, и Дава показал им средний палец.
– Предатели.
Они топтались у обшарпанной двери. Дима едва не налетел на велосипед и целый ряд картонных коробок, забитых детскими игрушками, когда продирался через застывший полумрак лестничной клетки; старая нежно-синяя плитка поблескивала в белом свете фонарика на мобильном, точно морские волны в отблеске луны.
– Каждый раз одно и то же, – раздался приглушенный голос Давы, когда Дима тихо выругался, согнувшись пополам, чтобы поймать шатающуюся наверху самодельной картонной башенки коробку.
– Хоть какое-то постоянство.
Одна из игрушек все же покинула привычное место обитания, с резиновым призывным звуком шмякнувшись на плитку куда-то ему под ноги.
– Черт.
– Можно хоть иногда звать меня по имени.
Дава тоже держал в руках фонарик, который подсвечивал его острые скулы, блеклые веснушки и темную кофейную горечь в глазах. Он легко подхватил почти укатившийся к лестнице маленький резиновый мячик и развернулся к Диме, строя притворно-обидчивую моську:
– Хотя бы ради приличия и дружеской солидарности.
– Не-а, с приличиями не ко мне.
Дима хмыкнул, подпирая боком коробки. Пыльный воздух пах чем-то жареным, масляным, где-то чуть выше было слышно, как тихо мяукнула кошка. Из окон на лестнице тянуло прохладой сгущающихся сумерек. Старый трехэтажный дом с угольчатой черепичной крышей, втиснутый между такими же рыже-красными кирпичными близнецами на одной из узких проезжих улочек, вымощенных каменными дорожками. Одно из исторических достояний Приморска. Первые этажи тут отдали под кафе, парикмахерские и туристические фирмы, а на верхних, как и лет пятьдесят назад, ютились в небольших квартирках люди. Развешивали белье на балконах или бельевых веревках на маленьких островках задних дворов, поросших зеленью с покосившимися деревянными ограждениями. Пользовались угловой лестницей, чтобы не сталкиваться с посетителями и туристами в своих поношенных старых одеждах и с по-южному обгоревшими лицами.
Дима не мог и представить, что его лучший друг будет жить в одной из старых квартир в исторической части городка. Точно не тот самый парень, у которого мобильный последней модели и сплошь брендовые шмотки. Он считал, что Давид Гаспаров, как какой-то барин, живет в одном из курортных коттеджей с бассейном, сделанных из стекла и деревянного каркаса. Ненадежных, жутко дорогих и кричащих о том, что их порог может переступить только избранный. Вроде он даже слышал, как одноклассники говорили, что Дава и живет в одном из таких. Пока не познакомился с ним поближе. Дава однажды рассказал ему, что хотел бы пожить в доме мамы, узнать ее, раз не смог раньше. Его мама умерла пару лет назад от болезни, а отец долгое время ничего о ней не рассказывал. Поэтому Дава и перевелся в их школу, переехав в Приморск, где выросла его мама.
Дава подкинул мячик и нажал на черную кнопку звонка. Плотный воздух пронзил мелодичный, напевный звон, и Дима невольно принялся поправлять растрепавшиеся на голове кудряшки, чертыхаясь и пытаясь привести себя хоть немного в человеческий вид.
Из-за того, что он не мог перестать беспокоиться за Асю, но чувство гордости, колючками впившееся в ребра, не дало ему ей написать – она соврала ему, чтобы сходить на концерт, – он всю дорогу до города ехал, наполовину высунувшись из окна, как флаг за независимость или ловец попутного ветра. В итоге от быстрой езды от былой укладки не осталось и следа.
Дверь резко открылась, впуская в душный полумрак лестничной клетки с вечно выбитыми лампочками теплый желтый свет и ароматы еды, такие аппетитные, что у Димы свело желудок.
– Ну наконец-то! Я уже думала идти искать тебя с полицейскими собаками по лесам и нырять с аквалангом! – На пороге появилась родная тетя Давы – женщина средних лет в домашнем пушистом халате с единорогами и пучком русых волос, собранных на затылке. Младшая сестра его мамы.
– Круть! Я что-то рано пришел, не застал тебя в компании собак, рыщущей по лесу с моей футболкой.
– Я волновалась, а ты снова со своими шуточками.
Дима, который капитулировал в единственное доступное для укрытия место и не мог рассмотреть происходящее, по свистящему звуку, рассекающему воздух, понял, что скорее всего тетя Таня прямо сейчас замахивалась на своего племянника полотенцем. А тот привычно отскакивал в сторону и смеялся.
– Так я тоже волновался! Думал, как же тут без меня моя любимая тетушка, места себе не находил, – протянул Дава елейным голоском.
Дима в недрах своего убежища на это только фыркнул, предугадывая, что будет дальше: он кинется обниматься или же встанет на колени в мольбе о прощении. Оба варианта всегда работали, ведь Дава включал свою артистичность.
– Не подлизывайся, я все еще сержусь.
Точно. Объятия. Несколько неуверенных шажков. А тетя Таня привычно бухтит и оставляет едва заметный поцелуй на его макушке,
