Мой развод. История болезни - Лера Корсика
— До завтра, — я улыбнулась, — В садике увидимся.
Он сел в машину, завёл двигатель. Я пошла к подъезду, чувствуя его взгляд в спину.
Машина уехала. Я выдохнула. Подошла к подъезду, потянулась к домофону.
— Полина.
Я замерла.
Из тени, от стены, отделилась фигура. Дима. Курил, нервно затягиваясь. Под ногами — уже несколько окурков, растоптанных, раздавленных. Волосы растрёпаны, лицо бледное, глаза красные — то ли не спал, то ли пил.
— Ты что здесь делаешь? — спросила я, стараясь говорить спокойно. Внутри всё сжалось, — Мало тебе концерта, что в парке устроил?
— Жду тебя, — он бросил сигарету, растоптал её носком ботинка. — Нам надо поговорить.
— Нам не о чем говорить, — я шагнула к подъезду. — Уходи.
Я вошла в подъезд, надеясь, что дверь закроется у него перед носом, но как бы не так!
— Я не уйду, пока не поговорю! — он преградил путь, встал прямо перед дверью, руки в стороны, весь — живая преграда. — Ты не имеешь права просто так взять и вычеркнуть меня из жизни дочери!
— Ты сам себя вычеркнул, — я старалась говорить шёпотом. Варя на руках, не хотела её будить. — Каждый день. Каждую ночь. Когда ты был с ней, а мне говорил, что на работе для нашего блага. Я сыта твоими разговорами. Уйди с дороги!
— Нет! — он повысил голос. — Я хочу видеть дочь! Я хочу с ней поговорить! Я соскучился! Давай я ее возьму?
Варя вздрогнула, заворочалась, захныкала. Я прижала её крепче, погладила по голове, зашептала:
— Тише, солнышко, спи, всё хорошо, мама рядом. Ты пугаешь ребёнка, — прошипела я Диме. — Прекрати.
— А ты прекрати прятаться! — он уже не сдерживался. — Какие-то дни я сам буду забирать! Как в прошлый раз!
— В прошлый раз я вызвала полицию, — напомнила я. — И вызову снова.
— Вызывай! — он развёл руками, и в этом жесте было столько отчаяния и злости, что я на секунду испугалась. — Вызывай! Посмотрим, что они сделают с отцом, который хочет видеть своего ребёнка!
Я уже доставала ключи, хотела спрятаться от него в квартире, когда услышала шаги. Торопливые, громкие — каблуки, сбивчивое дыхание. На площадку нашего этажа влетела Алена.
В коротком пальто, распахнутом настежь, хотя на улице было достаточно прохладно. В сапогах на каблуках, которые мешали бежать — она то и дело спотыкалась, но не останавливалась. Волосы растрёпаны, лицо красное, глаза бешеные.
— Дима! — закричала она, — Дима, стой!
Он обернулся. Увидел её — и его лицо перекосило. Сначала удивление, потом злость, потом что-то ещё — может быть, страх?
— А ты что здесь делаешь? — спросил он, и голос его стал жёстким, металлическим.
— Я... я узнала... — она подбежала, остановилась, тяжело дыша — Мне позвонили... я приехала к тебе...
— Откуда ты узнала, что я здесь? — он шагнул к ней, и она невольно отступила на шаг. — Следишь за мной? Приставила своих шлюх-подруг?
— Не слежу! — она выпрямилась, хотя была ниже его на голову. — Люди видят, люди говорят! Ты опять к ней пришёл! Зачем? Тебя не звали! Пошли домой!
Ее слова больно резанули. Она уже зовет его к себе, как домой…
— А тебя кто звал? — я не сдержалась, и оба повернулись ко мне. — Вы оба — никто в моей жизни. Убирайтесь. Проваливайте. Я не хочу вас видеть, слышать, знать. Мне без вас хорошо. Понятно?
— Я не уйду, пока не поговорю с дочерью! — Дима упёрся, скрестил руки на груди.
— А я не уйду, пока не увижу, что он ушёл! — заявила Алена, и тоже скрестила руки.
Мы стояли втроём посреди площадки. Я — с сонной Варей на руках, уставшая, злая, на пределе. Дима — злой, взъерошенный, с горящими глазами. Алена — растрёпанная, с бегающими взглядами, то на меня, то на него, то на дверь подъезда.
Картина маслом.
И тут приоткрылась дверь соседской квартиры.
Высунулась голова. Соседка, тётя Нина. Старая, любопытная, с вечно недовольным лицом. Она высунулась сначала осторожно — только нос и глаза. Потом, видя, что никто не расходится, высунулась дальше. Глаза блестят, уши торчат, вся она превратилась в один большой вопрос.
— Полина Андреевна, — сказала она негромко, хотя голос её был слышен на весь подъезд. — А чего это вы? Опять скандалите?
— Всё в порядке, тёть Нина, — ответила я, чувствуя, как во мне закипает злость. Какая уж тут «в порядке», когда весь дом на ушах стоит? — Идите домой.
— А я только мусор вынести... — она замялась, переступила с ноги на ногу, но не уходила. Стояла, глазела, не стесняясь. Ей бы попкорн ещё принести — и кино готово.
— Проваливайте оба, — я посмотрела на Диму и Алену. Голос дрожал от злости. — Проваливайте. Не позорьтесь перед людьми.
— Я не уйду, пока мы не поговорим! — упёрся Дима. Кулаки сжаты, челюсти стиснуты, весь — как пружина.
Варя снова всхлипнула во сне — ей было неудобно, заворочалась. Дочка сжалась в комочек, прижалась ко мне. Да и у меня уже руки отказывали.
— Хотите поговорить? — сказала я с усталой усмешкой, уже не надеясь на мирный исход. — Хорошо. Заходите.
Глава 38
Дима кивнул. Алена молчала, но шагнула следом.
Я открыла дверь подъезда. Тётя Нина, видя, что зрелище перемещается внутрь, обиженно поджала губы и скрылась за своей дверью. Но я знала — она стоит под дверью и слушает.
В квартире я прошла в комнату, осторожно уложила Варю на диван. Дочка заворочалась, открыла глаза — сонные, испуганные, не понимающие, где она и что происходит.
— Спи, зайка, — прошептала я, поправляя одеяло. — Всё хорошо. Мама рядом.
— Мама, а дядя Андрей? — спросила она едва слышно, сквозь сон.
— Дядя Андрей уехал, — я погладила её по голове. — Он придёт завтра. Обещаю.
— Жалко, — прошептала Варя и снова закрыла глаза.
Я посидела рядом минуту, слушая её ровное дыхание. Потом встала, вышла в коридор, закрыв за собой дверь.
Дима и Алена стояли у порога, не раздеваясь. И шипя перебрасывались короткими фразами.
Он — мрачный, тяжело дышит, кулаки сжаты. Она — нервная, перебирает пальцами край пальто. Губы кусает, глаза бегают.
— Зачем ты пришла? — спросил Дима, глядя на Алену. Голос глухой, сдавленный, будто он выдавливал из себя каждое слово. — Разве тебе не понятно? Всё кончено. Я не хочу тебя видеть. Я не хочу с тобой разговаривать. Я возвращаюсь к жене! Не ходи за мной.
У меня аж брови на лоб полезли от его самоуверенности.
Алена посмотрела на него. И вдруг её лицо изменилось. Жесткость, с которой она вошла, куда-то исчезла.
