Развод. 10 лет за измену - Ольга Гольдфайн
— Олег… я же еще замужем… — растерянно и жалко лепечу.
— Лен, да можно считать, что ты уже разведена, — мягко усмехается. — Осталась одна формальность: штамп в паспорте поставить. Это вопрос пары недель, я ускорю процесс.
— Думаешь, Руслан согласится?
— А куда он денется? — не сомневается защитник. И я вижу в глазах непоколебимую уверенность хищника, который знает, что добыча никуда не уйдет.
Киваю, чувствуя, как щеки заливает румянец. И соглашаюсь.
Соглашаюсь выйти за Резникова замуж, потому что… потому что он самый близкий. Самый надежный. Потому что он вытащил меня из настоящего ада.
Но прошу не торопиться.
Моя душа — выжженная пустыня. На ней не могут сейчас расцвести ни любовь, ни страсть.
У меня нет сил…
Ни на что.
Я как высушенное засухой дерево: скриплю и качаюсь от любого порыва ветра, рискуя сломаться окончательно.
Мое тело превратилось в моего врага. У меня постоянно что-то болит. Тупая, ноющая боль в шее, которая стреляет в виски. Тяжесть в груди, будто на ней лежит гранитная плита. Спазмы кишечника, диафрагмы…
Я научилась жить с этим состоянием.
Утром встаю с кровати, как Железный Дровосек, которого забыли смазать маслом. Каждый сустав скрипит, каждый мускул протестует.
Потихоньку разминаю шею, делаю растяжку, чтобы хоть чуть-чуть растянуть спазмированные мышцы. Дыхательные упражнения, чтобы снять спазм диафрагмы и вдохнуть полной грудью.
Если голова раскалывается — пью горячий чай с малиной, намазываю шею и виски вьетнамской «Звездочкой» или какой-то согревающей мазью, которую Олег привез из-за границы.
Становится легче. На время…
Я смертельно устаю от этой борьбы за здоровье. Вижу, как Олег смотрит на меня с безграничной жалостью, и ненавижу себя за это.
Он даже в Москву меня свозил к какому-то светиле психотерапии, который работает с хроническими болями на нервной почве. Тот выписал сильнодействующие препараты. Мы приехали домой, я выпила одну таблетку… и чуть не отдала концы.
Меня рвало, трясло, сердце колотилось так, что казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Ехать второй раз я наотрез отказалась.
Вопрос с квартирой становится еще одним полем боя. Но на этот раз — между мной и Олегом. После развода я хотела продать ее и поделить деньги пополам с Верещагиным. Но Резников встал в позу.
— Лена, я, конечно, со временем куплю Аленке отдельное жилье, но с какого перепугу ты должна отдавать ПОЛОВИНУ Верещагину? — он смотрит на меня как на неразумного ребенка. — Вас в семье было трое. Поэтому стоимость квартиры делится на три части. И стоимость машины, которую он забрал и на которой сейчас возит свою пассию, — тоже.
Обижаюсь на него. Злюсь.
Мне кажется, он просто жадный.
Вечером тихо реву в подушку, отвернувшись к стене, и не разговариваю с ним.
Чувство вины — это ржавчина, которая грызет меня изнутри. Мне кажется: если я отдам эти деньги, то сразу поправлюсь. Пройдут все болячки. Будто оплачу свой долг перед теми, кто пострадал...
Резников считает это глупостью. Слабостью.
Он садится на край кровати, заставляет меня повернуться к нему и говорит жестко, глядя прямо в глаза:
— Ты ничего ему не должна, Лена. Он разрушил вашу семью. Он привел любовницу в твой дом. Все, что случилось потом, — это последствия его поступков. Хватит себя винить.
В конечном итоге, сдаюсь. Соглашаюсь на раздел имущества по его схеме.
Олег — профи в бракоразводных процессах с дележкой. Составляет бумаги так, что у Руслана не остается выбора. Бывший муж получает только машину. Ее рыночная стоимость как раз примерно равна одной трети от стоимости нашей квартиры. Квартира остается нам с дочкой.
Проходит почти год. Год моей новой, тихой, болезненной жизни. Руслан, скрипя зубами, вступает в наследство после смерти отца, продает родительскую квартиру и уезжает из города.
И в тот день, когда я узнаю об этом, мне сразу становится легче дышать. Словно с груди сняли ту самую гранитную плиту.
Но Верещагин оставляет после себя последнюю отравленную стрелу: с Аленкой он больше не общается. Ни звонков, ни сообщений.
Он, видите ли, обиделся на дочь за то, что она теперь живет в доме «дяди Олега» и называет его по имени.
Мне горько до слез. Аленка по нему скучает. Вечерами иногда застаю ее с фотографией в руках. Она смотрит на улыбающегося папу и тихонько гладит глянцевую поверхность маленьким пальчиком.
И я понимаю, что, даже уехав, бывший муж нашел способ продолжать делать мне больно.
Через нашего ребенка…
Глава 24
Идеальная жизнь — это карточный домик.
Достаточно одного неверного движения, чтобы все рухнуло.
Олег Резников
Я ощущаю себя женатым человеком, хотя штампа в паспорте нет. Глупая формальность, которая ничего не меняет.
Лена просит не торопиться со свадьбой, и я не давлю. Ей нужно время, чтобы рана на сердце затянулась. Чтобы она снова поверила, что счастье — это не прелюдия к катастрофе.
И я готов ждать. Сколько угодно. Потому что я уже живу в раю.
Мое утро теперь пахнет свежесваренным кофе и домашними сырниками. Вечером меня встречают не тишина и полумрак, а свет в окнах, домашний ужин и топот маленьких ножек. А в выходные Лена, кажется, задается целью меня откормить: пирожки, блины, оладьи…
Она, хоть и чувствует себя неважно, отчаянно стремится поддерживать в доме чистоту и уют. Моя птичка настойчиво вьет семейное гнездышко.
Аленка зовет меня «дядя Олег». Заваливает детскими вопросами, постоянно приходится напрягать все извилины. И мне нравится. Нравится объяснять простым языком сложные вещи, гонять забытые нейронные связи, чтобы не отмирали.
Нравится чувствовать себя… нужным. Отцом.
Мы даже кота завели — пушистое рыжее чудо, которое спит исключительно с Аленкой, трется по вечерам об ноги и мурлычет как трактор свои непонятные песни.
Но в январе, в день моего рождения, мой маленький, идеально выстроенный рай рушится. Я едва не теряю свою семью.
Дина, моя помощница, приходит с утра на работу в образе женщины-вамп. Откровенное платье, боевой раскрас, сложная прическа.
За последние месяцы она кардинально изменилась: похудела у дорогого нутрициолога, подтянула фигуру в бассейне, прошла курсы у стилиста. И я, идиот, безропотно оплачиваю все «хотелки». Чувствую себя в какой-то мере виноватым, что не оправдал надежд. Но, кажется, перебарщиваю: Динка уже откровенно начала наглеть.
В тот злополучный день возвращаюсь из суда после обеда, злой и уставший. Сразу сажусь за бумаги, в голове гудит. Нужно подготовиться к завтрашнему заседанию, а там еще конь не валялся.
Слышу, как открывается дверь в кабинет, и в
