Лавандовая аптека в Париже - Нина Георге
В каждое прикосновение Жан вкладывал все свое тело, все свое дыхание, все свое внимание. Он шептал ей на ухо слова на аргентинском испанском, которые они когда-то выучили с Манон и говорили друг другу в постели. Они произносили непристойности, обращаясь друг к другу на «вы», как верные традициям пожилые супружеские пары отцветшей Испании.
Все сошлось в одной точке — прошлое, настоящее, эта молодая женщина и та, другая, по имени Манон. Молодой человек, каким он был когда-то и который в то время и понятия не имел, насколько он может быть мужчиной. Еще не старый, но уже и не молодой мужчина, который забыл, что это такое — иметь желания. Держать в объятиях женщину.
И вот он, Жан Эгаре, в руках женщины-кошки, которая любит бороться, быть побежденной и снова бороться.
Манон, Манон, ты тоже так танцевала. Так же страстно желая отвоевать что-нибудь исключительно для себя. Без груза семьи, земли предков на плечах. Только ты, без будущего, ты — и танго. Ты и я, твои губы, мои губы, твой язык, моя кожа, моя жизнь, твоя жизнь.
Когда началась третья песня, «Либертанго», дверь аварийного выхода зала вдруг с грохотом распахнулась.
— Вот они где, эти грязные потаскухи! — бешено заорал один из пяти ворвавшихся внутрь мужчин.
23
Женщины закричали. Один из нежданных гостей уже вырвал из рук Кунео партнершу и собрался было влепить ей пощечину. Но итальянец повис у него на руке. Второй бросился на Кунео и стал лупить его кулаками в живот; его приятель потащил женщину за собой.
— Измена!.. — прошипел Олсон.
Они с Эгаре повели женщину-кошку подальше от банды озлобленных мужчин, от которых за версту разило алкоголем.
— Там мой отец, — шепнула она, побледнев от ужаса, и указала на одного из возмутителей спокойствия — верзилу с близко посаженными глазами и топором в руках.
— Не смотрите туда! Идите впереди меня к двери! — приказал Эгаре.
Макс отразил нападение одного из двух свирепых парней, которые явно увидели в Кунео олицетворение сатанинских сексуальных утех их жен, дочерей и сестер. Сальваторе Кунео получил удар кулаком в лицо и вытирал кровь. Макс, нейтрализовав одного ударом ноги в колено, броском кунг-фу пригвоздил другого спиной к полу.
Потом поспешил к «ежевичной королеве», которая, гордо выпрямившись, по-прежнему тихо стояла посреди разразившегося хаоса, и с галантным поклоном поцеловал ей руку:
— Благодарю вас, королева этой испорченной ночи, за прекраснейший танец моей жизни!
— Поторапливайтесь, а то он станет последним в вашей жизни! — крикнул ему Олсон и потянул Макса за рукав.
Эгаре видел, как «королева» улыбнулась, провожая Макса взглядом, а потом подняла с пола его наушники и прижала их к груди.
Жордан, Эгаре, Олсон, женщина-кошка и Кунео побежали к старому синему автофургону «рено».
Кунео втиснул свое пузо в свободное пространство между водительским сиденьем и рулем, Олсон сел рядом, Макс, Жан и женщина вскарабкались в кузов и устроились среди ящиков с инструментами, чемоданов, контейнеров для бутылок, в которых стояли баночки с пряностями, эссенциями и травами, и гор учебников по всем мыслимым и немыслимым предметам. Все это, вместе с пассажирами, повалилось и посыпалось в разные стороны, когда Кунео дал газу под крики разъяренных мужчин, не желавших больше терпеть тайного пристрастия своих женщин и гнавшихся за ними до самой парковки.
— Болваны безмозглые! — сказал Олсон, плюнув и швырнув в них фотоальбомом про бабочек. — Они мыслят микроскопическими категориями и считают нас сборищем развратников, которые сначала танцуют одетыми, а потом голыми. Представляю, как бы это выглядело! Болтающиеся животы, сморщенные мошонки с наперсток и тонкие старческие ножки — зрелище не для слабонервных!
Женщина-кошка прыснула, вслед за ней расхохотались Макс и Кунео. Это было гипертрофированное веселье людей, которые только что попали в переделку и чудом унесли ноги.
— Скажите, а мы не могли бы все же сделать остановку у какого-нибудь банка? — с тоской спросил Макс, когда они неслись со скоростью восемьдесят километров в час по главной улице Сепуа обратно к пристани.
— Только если вас устраивает перспектива стать кастратом и петь в хоре евнухов! — крикнул ему в ответ Олсон.
Через несколько минут они остановились перед «книжным ковчегом». Линдгрен и Кафка со скучающим видом возлежали на палубе в лучах предзакатного солнца, игнорируя оскорбления парочки наглых ворон, которыми те осыпали их с безопасной высоты старой яблони.
Эгаре заметил тоскливый взгляд Кунео, которым тот окинул судно.
— Боюсь, что здесь вам оставаться больше нельзя, — сказал он итальянцу.
— Вы не представляете, сколько раз мне приходилось слышать эти слова, capitano, — вздохнул тот.
— Так поехали с нами. Мы идем в Прованс.
— Этот старый бумагомаратель уже успел рассказать вам мою историю, sì[43]? Что я ищу по всем рекам и каналам одну синьорину, которая увезла с собой мое сердце?
— Да, да, этот мерзкий америкашка опять не удержал язык за зубами и все растрепал. Ну и что? Я уже старый и скоро, наверное, помру, так могу я напоследок еще немного покуролесить для полноты картины? Во всяком случае, я еще не запостил это в «Фейсбуке»◊[44].
— Вы зарегистрированы в «Фейсбуке»◊?.. — спросил Макс в изумлении.
Он уже успел нарвать яблок и набить ими рубашку.
— Нет, правда? Только потому, что это напоминает перестукивание в тюряге?
Старый Олсон хихикнул:
— Конечно зарегистрирован. Иначе как мне врубиться в то, что происходит с человечеством? Как, например, эти деревенские жлобы-линчеватели в один прекрасный день могут сбиться в мировую свору.
— Э-э-э… Ну да. О’кей, — сказал Макс. — Я пришлю вам заявку в друзья.
— Присылай, сынок. В последнюю пятницу каждого месяца, между одиннадцатью и пятнадцатью часами, я в Сети.
— Вы нам до сих пор так и не ответили на вопрос, — напомнил Эгаре. — Мы ведь оба танцевали, верно? Так как? Только говорите правду, я терпеть не могу вранья. Это вы написали «Южные огни»? Вы — Санари?
Олсон повернул морщинистое лицо к солнцу, снял свою немыслимую шляпу, отвел рукой назад волосы.
— Я — Санари? С чего вы взяли?
— Стиль, слова…
— А, я знаю, что вы имеете в виду! Великое «мама-папа»… Замечательно — персонифицированная тоска каждого человека по идеальному благодетелю, отцу и матери в одном лице. Или «любовь к розе», которая непременно должна быть цветущей и благоуханной, но без шипов, что уже означает полное непонимание природы этой самой розы. Все прекрасно, все замечательно. Но, к сожалению, я не имею к этому никакого отношения. Санари, на мой взгляд, великий гуманист, человек за гранью всех условностей. О себе я никак не могу этого сказать. Я не очень-то люблю людей, и каждый раз, когда
