Развод без правил - Вера Главная

взгляд обещал не просто месть. Он кричал о возвращении. И от этого обещания у меня стыла кровь в жилах. Он не отступится. Значит, я должна ударить так сильно, чтобы он не поднялся. Необходимо уничтожить его раньше, чем он снова доберется до меня.

Глава 26

Заседание по рассмотрению ходатайства об обеспечительных мерах назначили на следующее утро. Городской Арбитражный суд — место, где умирают надежды, — встретил меня гулким эхом шагов и равнодушием мраморных стен.

Я шла по коридору, чувствуя, как каждый удар каблука отдается в позвоночнике болезненной вибрацией. Рядом со мной, плечом к плечу, шагал юрист из команды Глинского, молодой, хищный, с папкой, набитой документами, которые я готовила всю ночь.

Но я его не замечала. Зрение сузилось до туннельного, в конце которого маячила массивная дверь зала заседаний. Я знала, кто ждет меня за ней. Чувствовала его присутствие кожей, как чувствуют приближение грозового фронта — по наэлектризованным волоскам на руках, по внезапной тяжести в затылке, по металлическому привкусу на языке.

Вдох. Выдох. Не падать.

Мы вошли в зал, и воздух мгновенно сделался вязким, словно его заменили глицерином. Виктор сидел там, за столом ответчика, монументальный и неподвижный, как скала, о которую разбиваются корабли. Темно-синий костюм, идеальная белизна рубашки, и этот невыносимый, тяжелый разворот плеч.

Он не обращал внимания на Ковалева, который суетливо перебирал бумаги. Виктор сосредоточился на входной двери. Ждал меня. Когда наши взгляды встретились, меня словно ударило током в солнечное сплетение. В его глазах я не заметила даже тени страха перед потерей активов. Аксенов излучал темную бездну спокойствия, от которой у меня подкосились ноги. Он смотрел на меня, а как на свою сбежавшую, нашкодившую собственность, которую рано или поздно вернут в стойло.

— Прошу всех встать, — бесстрастный голос секретаря прорезал тишину, спасая меня от этого гипнотического плена.

Судья, уставшая женщина с лицом, лишенным возраста и эмоций, начала заседание. Процесс постепенно набирал обороты, скрежетая шестеренками бюрократической машины.

Я слышала свой голос словно со стороны — сухой и четкий, профессионально модулированный. Я цитировала статьи АПК РФ, ссылалась на пункт 2 части 1 статьи 91, говорила о необходимости предотвращения причинения значительного ущерба заявителю.

Мои аргументы не вызывали сомнений. Я говорила о выводе активов, о фиктивных сделках, о рисках неисполнения будущего судебного акта. Каждое слово забивало гвоздь в крышку гроба его империи.

Но внутри меня бушевал пожар. Я чувствовала на себе взгляд Виктора каждую секунду. Он не слушал судью. Не обращал внимания на моего коллегу. Он изучал меня. Скользил взглядом по строгому костюму, по сжатым в кулак пальцам, по пульсирующей жилке на шее.

Заседание превратилось в пытку.

— Истец предоставил убедительные доказательства того, что непринятие этих мер может затруднить или сделать невозможным исполнение судебного акта, — чеканила я, стараясь не смотреть в его сторону. — Счета компании «ВА-Групп» используются для транзитных операций, имеющих признаки легализации средств, полученных преступным путем. Мы просим наложить арест на денежные средства в пределах цены иска.

Ковалев вскочил, брызжа слюной и возмущением, называя наши доводы голословными, абсурдными, построенными на домыслах. Он работал на публику, работал на судью. Но Виктор молчал. Он лишь слегка откинулся на спинку стула, и в уголке его рта залегла тень усмешки. Страшной, понимающей усмешки.

Он словно говорил мне без слов: «Ты думаешь, это игра? Думаешь, что ты управляешь ситуацией, девочка?».

Молчание Аксенова давило сильнее, чем любые крики. Оно проникало в поры, отравляя мою уверенность. Я вдруг почувствовала себя маленькой, голой и беззащитной перед этим монстром, несмотря на всю мощь юридической машины Глинского за моей спиной.

Суд удалился в совещательную комнату.

Тишина в зале стала оглушительной. Мой коллега что-то шептал мне, поздравляя с блестящим выступлением, но я не могла разобрать слов. Кровь шумела в ушах.

Я рискнула поднять глаза. Виктор все так же неотрывно смотрел на меня. Единственное, что себе позволил, — медленно, демонстративно поднять руку и перевести взгляд сначала на часы, а затем снова перевел на меня. Жест хозяина, который отмерил время прогулки своей собачонки.

Меня замутило. Я схватила сумочку, чувствуя острую необходимость глотнуть воздуха, иначе меня просто вырвет прямо на стол с гербом.

— Я выйду, — хрипло бросила коллеге. — Мне нужно попить воды.

Я вылетела в коридор, едва не сбив с ног пристава. Прохладный воздух холла немного остудил пылающие щеки, однако руки предательски дрожали. Я прислонилась лбом к холодному стеклу окна, глядя на серую улицу. Там, внизу, текла жизнь, в которой не было этих чудовищных игр и страха, не было Виктора. Почему я не могу быть там? Просто раствориться в толпе, исчезнуть.

Но я знала ответ. Я сама выбрала войну. Я сама нажала на спусковой крючок.

— Ты чересчур бледная, Ирина, — его голос прозвучал совсем рядом, низкий, бархатный, с нотками рокочущей угрозы. — Тебе не идет этот цвет. И этот костюм. Слишком жесткий. Ты прячешься в нем, как улитка в раковине.

Я резко развернулась, вжимаясь спиной в подоконник. Виктор стоял в двух шагах от меня.

Как он вышел так тихо? Где охрана?

Я огляделась в панике, но коридор неожиданно опустел. Охрана Глинского осталась у дверей зала, вероятно, решив, что внутри суда мне ничего не угрожало. Какая фатальная, идиотская ошибка.

Аксенов нависал надо мной, огромный, подавляющий, заполняющий собой все пространство. От него пахло дорогим табаком, сандалом и опасностью. Этот запах мгновенно перенес меня в особняк, в ту ночь, когда он сжег мою одежду.

— Не подходите, — прошипела я, выставляя перед собой руку в защитном жесте. — Я позову приставов. Я закричу.

— Кричи, — спокойно разрешил он, делая еще шаг. Теперь нас разделяло полметра. Я различила каждую морщинку у его глаз, в глаза бросился шрам над бровью. — Пусть все увидят, как истеричка-адвокат боится собственной тени. Ты ведь боишься, Ира?

— Вы — преступник, — голос предательски дрогнул. — Суд заморозит ваши счета. Ваша империя рухнет. Я уничтожу вас. Сотру в порошок за то, что вы сделали со мной. За клетку. За унижение.

— Ты уничтожаешь не меня, — он покачал головой, и в его голосе проскользнуло что-то похожее на сожаление. Или брезгливость? — Ты уничтожаешь себя. Ты влезла в игру, правил которой не знаешь. Ты думаешь, Глинский — рыцарь в сияющих доспехах? Ты для него — наживка. Кусок мяса, который он бросил мне под ноги, чтобы посмотреть, как я буду рвать глотку.

— Не смейте так говорить о нем! — выкрикнула, чувствуя, как ярость вытесняет страх. — Петр спас меня! Он дал мне работу,