Магия найденных вещей - Мэдди Доусон

– Ладно, Мэг, поняла. Отключаюсь. Мне надо работать.

Я разворачиваюсь на кресле, и у меня сводит живот – дверях моего кабинета стоит Адам. Он прислонился плечом к дверной раме и ухмыляется, глядя на меня. Клянусь, он ухмыляется. Я понятия не имею, как долго он там простоял и как много слышал. Черт бы побрал эту громкую связь.

Я завершаю звонок и чуть ли не рявкаю:

– Что еще?

Его совершенно не задевает мой резкий тон. Он входит в кабинет и садится в кресло – с другой стороны от моего письменного стола. Он все еще улыбается. Позвольте мне кое-что прояснить: Адам не просто сидит в моем кресле, а сидит, расположившись со всеми удобствами. Его плечи расслаблены, ноги вытянуты вперед. Если бы он мог дотянуться ногами чуть дальше, клянусь, он положил бы их прямо на стол. Из нагрудного кармана его рубашки выглядывает маленький керамический гном. Теперь это Гжульетта.

Он совершенно невыносим.

– Объясни мне помягче и не убивай сразу. Эта Габора… она действительно чокнутая? Все и вправду так плохо? У нее, типа, старческий маразм? Я прочитал эту ее книгу после совещания, и мне даже не верится, что мы ее издаем. О чем они думали?

– Закрой, пожалуйста, дверь, – прошу я.

Пока он идет закрывать дверь, я пытаюсь взять себя в руки. Судя по ощущениям, мои щеки по-прежнему горят – от смущения, ярости и множества других эмоций, которые не поддаются описанию. Адам снова садится в кресло и смотрит на меня. Я говорю самым холодным и строгим голосом, на который только способна:

– Слушай очень внимательно. Габора Пирс-Антон – уважаемый детский автор, и мы получаем свою зарплату отчасти благодаря ей. Тебе могут не нравиться ее книги, она сама может быть совершенно не в курсе современных тенденций и взглядов на то, что тебе по-настоящему важно, но она – автор, которого представляет читателям наша компания, и мне нужно, чтобы ты отправился в этот тур с позитивным настроем: мы едем с ней, чтобы ее защищать, следить за тем, чтобы ей было комфортно и хорошо, и проявлять максимум уважения и к ней самой, и к издательству «Тиллер». Ты – представитель издательства и должен вести себя соответственно. Я не потерплю никаких уничижительных шуточек в ее адрес.

Я думаю, что надо с самого начала задать настроение на этот тур.

Пока я его отчитываю, он не отводит от меня взгляда. Смотрит на меня в упор, прямо в глаза, а когда я умолкаю, выпрямляется в кресле и отдает мне честь:

– Да, мэм.

Как будто все это шуточки.

– Не надо…

– Чего не надо?

– Не надо… – не знаю, как завершить фразу, – превращать наш разговор в балаган. – Я и сама понимаю, что получилось неубедительно.

– Ни в коем случае, – соглашается он. – Это очень серьезный разговор.

Но у него такой вид, будто он с трудом сдерживает смех, и я знаю, что, если он рассмеется, я тоже рассмеюсь, потому что на самом деле я совсем не умею быть строгой и ругать подчиненных. Поэтому наверняка совершу много ошибок в воспитании собственных детей, так что воспитывать наших детей будет Джад. Адам тем временем смотрит на меня такими глазами, что мне хочется его отшлепать и одновременно поцеловать. Почему-то.

Я поднимаюсь из-за стола, чтобы снять напряжение.

– Ладно. Мне надо работать. Ты можешь идти.

Он встает и направляется к двери. Но останавливается на пороге и оборачивается ко мне. Смотрит мне прямо в глаза и сжимает губы в тонкую жесткую линию, как будто он изо всех сдерживал улыбку.

– К слову, – говорит он. – При всем уважении мне вовсе не кажется, что твое время уходит.

Глава десятая

Каждый год, когда Мэгги везла нас с Хендриксом на встречу с мамой в кафе-мороженое на полпути между Нью-Гемпширом и Вудстоком, мое сердце билось так громко, что кровь стучала в ушах, как барабанная дробь. Начиналось лучшее время в году, но сначала нам надо было пережить самый худший этап.

Всю дорогу до Массачусетса Мэгги только и делала, что говорила о том, что ее беспокоит, и давала нам наставления. Например: «Не ходите купаться без взрослых. Не забывайте каждый день принимать витамины. Ешьте побольше овощей и фруктов и пейте молоко, вам же не хочется заболеть, пока вы будете там гостить». Или: «Если кто-то из взрослых закурит и дым будет странным, дайте мне слово, что отойдете подальше. А если курить будут в доме, сразу идите на улицу».

Когда она это сказала, я ткнула Хендрикса пальцем в бок – просто чтобы его рассмешить.

Момент, когда Мэгги передавала нас маме в кафе-мороженом, всегда был неприятным. Все вели себя вежливо и старались быть милыми, но это было притворство. Я чувствовала напряжение. Мэгги не нравилось возить нас сюда и уж точно не нравилась мама; однажды я подслушала, как она говорила папе, что как бы ей ни было неприятно встречаться с нашей мамой, она будет возить нас сама, потому что не хочет, чтобы он виделся со своей первой женой. Мало ли что взбредет ему в голову. В этом смысле она ему не доверяет.

– И что, по-твоему, я сделаю? – возмутился папа.

– Один раз ты уже совершил ошибку, – рассмеялась она, словно это была шутка. Но это была никакая не шутка. Я тайком наблюдала за ней и видела ее взгляд. – За тобой, мистер, нужен глаз да глаз.

Я долго думала над ее словами. Я уже знала, что папа и мама познакомились в Вудстоке, он женился на ней и у них родились мы с Хендриксом. Неужели это была ошибка? Мы с Хендриксом были ошибкой?

Как мы могли быть ошибкой? Мы же их дети. Мы люди.

Люди не бывают ошибкой.

Но все менялось, как только Мэгги садилась в машину и уезжала прочь, оставив нас с мамой. Мама сразу же переставала изображать из себя взрослую серьезную тетеньку и исполняла маленький танец с поднятыми вверх руками, который, по ее словам, следует танцевать каждый раз, когда видишь кого-то после долгой разлуки. Это был глупый танец, включавший в себя хлопки в ладоши, объятия, повороты на месте и приседания. Каждый раз мама смеялась. Я всегда с радостью пускалась в пляс вместе с мамой, а Хендрикс немного стеснялся, и нам приходилось его уговаривать. Мама брала его за руки и кружила, пока он тоже не начинал смеяться.

Она была восхитительной, наша мама. Это слово я выучила в то лето, когда мне было семь