Не смотри в мои глаза - Анара Саган
Пахнет кофе. Открываю глаза и поворачиваюсь на бок — кровать пуста. Смятая простынь подтверждает недавнее присутствие другого человека. Арсен. На прикроватной тумбе замечаю бумажный стакан. И рядом — записка, короткая, будто он не хотел нарушать хрупкость этого утра.
«Я рядом. А.»
Я сжимаю бумагу пальцами и закрываю глаза снова. На миг. Обрывки вечера всплывают, как будто кто-то в темноте щёлкает фонариком: зал, речи, тугой ком в горле, смс от Марты… запах цветов, умывальник, зеркало, взгляд… резкий звук за окном. И потом — ничего. Провал. Только ощущение тепла, медленно подбирающегося ко мне. Объятие. Освобождение. Негласное признание.
Я вспоминаю: я плакала.
Не во сне, не в голове, не в душе — по-настоящему. Слеза, что упала на его рубашку. Слеза, которую я даже не осознала. Я… впервые заплакала. С тех пор. С той самой аварии. С той ночи, когда в одну секунду оборвались все линии моей жизни.
Почему сейчас?
Боюсь признаться в том, что чувство, которое высвободило всю боль, называется безопасноть. Неужели именно в его руках я чувствовала себя безопасно. Внутри всё сжимается.
Как так — он? Арсен. Холодный, всегда сдержанный, почти чужой. Сильный, как скала, и такой… закрытый. Но в тот момент он был рядом, он пошел за мной, он держал. Не отпускал.
Я вспоминаю его руки. Сильные. Уверенные. Не требовательные, не пугающие. Просто… защищающие. И тепло от них, кажется, всё ещё здесь, в подушке, в воздухе, в моей груди. Я чувствовала себя маленькой, но не слабой. Беззащитной, но не одинокой.
Он дышал так близко…
А в его глазах было что-то — не просто тревога. Волнение. Страх. Знание.
Глаза.
Они вспыхивают передо мной так резко, что я сжимаю в пальцах простынь. Эти глаза — последнее, что я видела тогда. В ту секунду, когда всё перевернулось. До темноты. До боли.
Он был там.
Я была уверена, что всё под контролем, пока не вспомнила его. Но не успела обдумать чувства, вызванные воспоминанием, как тишину разрезал телефонный звонок. Номер незнакомый, но голос я узнаю сразу. Холодный, слишком официальный. Куратор из опеки, которого нам назначили вместо Романа.
— Анна Сергеевна? Доброе утро. Сегодня была проведена внеплановая проверка вашего жилища. Мы обнаружили, что ребёнок находится на попечении третьего лица. При этом он болен — у него повышенная температура и признаки простуды.
— Что?.. — у меня в горле пересыхает.
— Мы не были уведомлены о передоверии. Это — грубое нарушение условий временной опеки. Мы просим вас немедленно прибыть для объяснений. От этого будет зависеть дальнейшее рассмотрение дела о постоянной опеке. Несмотря на то, что Роман Андреевич давал положительную оценку, мы вынуждены принять меры после такого вопиющего нарушения.
Мир сужается до точки. Я сжимаю телефон, как будто он может не дать мне провалиться. У меня во рту горчит кофе. Или страх. Мне хочется кричать, но я молчу, потому что в их системе нет графы «понять, простить». Только цифры, отчёты, правила. А я, выходит, снова ошиблась.
Руки дрожат. Я хватаю пальто, даже не глядя, накидываю поверх смятого платья, спотыкаюсь о туфли и ругаюсь сквозь зубы. Сумка — где? Телефон в руке. Я не могу думать, не могу дышать.
Подбираю волосы, пальцы путаются в резинке, заколка падает в раковину.
Ничего не вижу. Только отчётливую картину — Майки с температурой, чужие люди в моей квартире и пересмотр дела об опеке.
Почти бегом вылетаю в коридор, не замечая, что пальто застёгнуто наизнанку. Лифт едет слишком долго, переодеваю пальто и несусь по лестнице — каблуки стучат, сердце — глухо и неровно, как тогда, в машине, перед ударом.
Выбегаю в холл, не зная, куда дальше.
Арсен. Надо предупредить, но я не знаю, где сейчас его искать. Наверное, можно позвонить потом?
— Ана? — голос звучит позади, и я оборачиваюсь слишком резко. Он стоит у кофейного столика, в рубашке с закатанными рукавами, с чашкой в руке, с усталым, но уже настороженным лицом. Он замирает, замечая моё состояние.
— Что случилось? — Он ставит чашку, делает два шага — быстро, почти резко — и останавливается передо мной.
Я вдыхаю, пытаясь заговорить, но всё путается.
— Я… они пришли… — запинаюсь, сглатываю. — Опека. Утром. К Майки. Меня не было дома… у него температура, они сказали, что это… нарушение. Я… — голос срывается, и я, как дурочка, не знаю, куда деть руки. — Я все испортила, я… из-за меня…
— Ты ничего не испортила, — говорит спокойно, но в голосе уже напряжение. — Где он сейчас?
— Дома, с Мартой, — шепчу. — Но я… должна ехать. Сейчас.
Он уже достаёт ключи.
— Я отвезу тебя.
— Но… — я будто бы всё ещё сопротивляюсь.
А он смотрит на меня так, словно ждет весомого аргумента. Мне кажется, что я вижу в его глазах страх, что я откажусь. Но, вероятно, я в этом состоянии надумываю.
— Поехали, Ана, — бросает коротко.
И я иду за ним.
В машине я сижу, крепко вцепившись в ремень безопасности, как будто он меня удержит от собственной паники. Мы едем молча. Он — сосредоточенный, челюсть напряжена, взгляд прямой. Я — в комке мыслей, стыда и усталости. Мне кажется, я подведу Майки. Что я уже подвела.
Мы сворачиваем к аптеке. Он просит подождать его в машине, и я даже не спрашиваю, просто киваю. Он выходит. Смотрю на свои руки — они все еще дрожат. Как будто всё ещё в том номере, в момент, когда голос из трубки разрушил всё, что я так боялась потерять. Когда в тихое утро ворвались крики и груз вернулся на плечи, а ком, который я выплакала вчера, снова возник в груди.
Он возвращается быстро — с пакетом, в котором градусник, какой-то сироп, платки, витамин С и даже упаковка чая с ромашкой. Пока я рассматриваю содержимое, он протягивает мне сверток.
— Ты совсем ничего не ела, — бросает мимоходом. — Извини, это единственное съестное в этом районе. Перекуси пока.
Я смотрю на него, растерянная. И только сейчас понимаю — он делает это без лишних слов, как будто сам когда-то через это проходил.
У подъезда он выходит первым. Ждёт, пока я найду ключи. Помогает
