Приручая Серафину - Джиджи Стикс
Я тянусь к шпильке на затылке, но его хватка слабеет. Поднимаю взгляд, он пошатывается, глаза наполовину закрыты. Мужчина падает, и за его телом появляются знакомые, нежеланные глаза.
Куратор толкает его в сторону группы женщин у танцпола. Легкий кивок единственный знак, что мне пора двигаться дальше.
Сжав губы, я продолжаю путь к VIP-зоне и к своей цели.
Охранник у двери скользит взглядом по моей фигуре, задерживаясь на голых ногах. На мне нежно-розовое летнее платье, слегка измененная версия того, что я носила лет в двенадцать, когда еще была папиной принцессой.
К своему удивлению, я прохожу внутрь без вопросов. Не понимаю, то ли клубам плевать на несовершеннолетних девочек, то ли охранник в доле с куратором.
Температура резко падает, как только я переступаю порог. По коже пробегает озноб. Я говорю себе, что это от холода, но когда дверь за моей спиной с грохотом захлопывается и звуки снаружи исчезают, внутри зарождается тяжесть. Глухой ритм басов сливается с бешеным стуком моего сердца.
Это действительно происходит.
Я действительно собираюсь убить человека. Хладнокровно.
После этой ночи Нанну отпустят.
Каждый столик в VIP-комнате подсвечен тусклым синим светом, бросающим едва заметное сияние на мужчин и женщин, развалившихся на диванах. Вспоминая инструкции, я заставляю себя не искать глазами цель и направляюсь к бару.
Как и столики в этом элитном зале, бар отбрасывает мягкий голубоватый свет. Я сажусь на высокий стул, ловлю взгляд бармена, заказываю стакан воды и жду.
В течение следующих нескольких минут ко мне подходят разные мужчины. Кто-то предлагает выпить, кто-то потанцевать. Один даже спрашивает, знают ли мои родители, что я в клубе. Я игнорирую их всех. Куратор заставил меня выучить наизусть лицо цели и его охраны, на случай, если он пошлет кого-то вместо себя.
Мои руки должны дрожать. Я должна захлебываться от тревоги, но ничто из того, что случится этой ночью, не сравнится с тем, что они называли «тренировкой». Меня били, ломали, унижали. Все, кого я люблю, если они еще живы, у них в заложниках. Единственный способ освободить их — это убивать.
Я делаю еще один маленький глоток воды и тут сбоку появляется массивная фигура. Я не реагирую, пока он не хватает меня за руку и по моим венам взрывается ярость.
— Идешь со мной, — говорит мужчина.
Мои губы сжимаются в тонкую линию. Я смотрю на его руку, обвившую мой бицепс, а потом поднимаю взгляд и встречаюсь глазами с одним из тех, кого приказали запомнить. Он работает на мою цель, хоть имени его я не знаю. Куратор сказал, что оно мне не нужно.
— Хорошо, — отвечаю спокойно. Соскальзываю со стула и позволяю ему проводить меня через VIP-зону к пустому столику в дальнем углу.
Моя цель предпочитает девушек невинных и кротких. Чем младше, тем лучше, по словам куратора. Поэтому мне запретили пользоваться косметикой, кроме прозрачной туши, чтобы глаза казались больше. Судя по количеству мужчин, пытавшихся угостить меня, вкус к несовершеннолетним тут явно не у одного.
Мужчина, приведший меня, заказывает мне шампанское. Отказаться не получится. Он возвышается надо мной и следит, как я пью. Дегустации вин в мою «подготовку» не входили, но этот напиток крепче всего, что когда-либо разрешали пробовать мои родители.
Боль пронзает грудь, как каждый раз, когда я вспоминаю маму. Но я загоняю эту мысль поглубже. Нельзя думать о ней. Образ того, как ее убили, выгравирован в моей душе навсегда. Единственное, что я могу для нее сделать сейчас — это спасти тех, кто еще жив.
Резко втягиваю воздух, делаю еще глоток, надеясь, что алкоголь хотя бы притупит боль. Не притупляет. Куратор заставил меня заранее выпить какую-то меловую жижу, чтобы нейтрализовать эффект алкоголя, наркотиков или любых других веществ, которые могут подмешать в напиток.
К концу первого бокала у меня уже легкое головокружение, я по глупости пила слишком быстро. Легкий туман в голове не влияет на мои рефлексы, но чуть сглаживает боль.
Я опускаю голову, прижимаю подбородок к груди, делая вид, что меня накачали. Еще немного шампанского и никакой антидот не удержит меня в сознании.
— Эй, — охранник толкает меня в руку.
Я отклоняюсь в сторону, позволяя занавесу из светлых волос упасть на лицо. В нос ударяет цитрусовый аромат лимона, куратор заставил меня обработать им волосы, чтобы они выглядели юными и сияющими. Запах забивает мне пазухи.
Я стараюсь не вздрогнуть, когда мужчина поднимает меня на ноги и ведет через другую дверь, у которой стоят двое вооруженных, их лица я тоже выучила. Мое сердце колотится так быстро и так сильно, что каждая клеточка кожи пульсирует смесью ожидания и ужаса.
Это будет мое первое убийство, цена за свободу Нанны.
После него вторая цель, чтобы спасти Габриэля.
И третья, чтобы освободить себя.
Поскольку моя голова опущена, и я изображаю полубессознательную, я не вижу лиц вооруженных мужчин, которые проходят мимо, пока нас ведут по коридору. Я намеренно спотыкаюсь о стену, чтобы сверить расположение с картой, которую выучила, но мужчина подхватывает меня на руки и заносит в другую комнату.
Странно, но я не ощущаю привычной волны отвращения. Возможно, потому что кто-то вот-вот умрет.
— Она подготовлена? — спрашивает низкий голос из глубины помещения.
— Я видел, как она выпила весь бокал, — отвечает тот, кто меня несет.
Комната темная, оформлена в черных и красных тонах, с мягким приглушенным светом и тяжелыми, роскошными тканями. Я смотрю через опущенные ресницы и успеваю разглядеть седовласого мужчину, стоящего у кровати, заваленной огромными подушками.
Дыхание перехватывает.
Это он. Первы, кого убью.
Я бросаю быстрый взгляд на небольшие занавески у левой стены — это будет мой путь к бегству. Если куратор оказался прав, за ними раздаточное окно, ведущее прямо на кухню.
— Положите ее на кровать, — говорит цель.
Спустя один удар сердца я погружаюсь в самый мягкий матрас, на котором лежала со той самой ночи, когда отец предал нас. Закрыв глаза, затаиваю дыхание и молюсь маминому духу, чтобы они не использовали наручники.
Куратор предупреждал, что такое возможно, цель любит, когда девочки послушные. Если так случится, мне придется лежать неподвижно, пока он сам не освободит мне руки. Внутри поднимается липкий страх, а вслед за ним горечь презрения. Они все больные. И куратор тоже. Все до единого заслуживают смерти.
— Оставьте нас, —
