Гвоздика лесная - Виктория Александровна Синюк

стоял у подъезда, сияя на ярком полуденном солнце. Женьке оставалось только застегнуть босоножки, взять сумочку, проверить, всё ли выключено (конечно, вспомнить об этом следовало тогда, когда уже застегнута первая босоножка). Женька так волновалась, что всё перепутала: сначала проверила, всё ли выключено, и только потом стала надевать босоножки. Трюмо тем временем отражало порозовевшую от волнения молодую женщину в лёгком длинном платье без рукавов, бледно-жёлтом в белую полоску, перехваченном в талии нешироким поясом. Это было любимое Женькино платье — и не праздничное, и не будничное, милое, не сковывающее движения. Теперь оно сидело на ней как-то по-новому — так, как и должно было сидеть. Оказывается, для того чтобы обрисовать Женькин силуэт идеально, ему не хватало чуть более округлой линии бёдер. Теперь она появилась (шоколадное мороженое в магазине у дома было вкусным и недорогим) — и платье село так, как надо. А когда платье наконец село, ему не терпится встать и выйти в люди. И Женька, и нетерпеливое платье думали, что им предстоит большой день, долгий разговор, бесконечная прогулка…

Но планы синего «Рено», сильно нагретого солнцем и внутри, и снаружи, несколько отличались от этих, жёлтых в полоску. Едва Женька оказалась на горячем пассажирском сиденье, бросив водителю радостный дружеский «привет!», та самая волна, то приходившая, то уходившая, накрыла её с головой. Сначала был просто взгляд — недолгий, пару мгновений, тёплый, долгожданный, ждавший её. Потом — без слов — объятия, в которые пытались вклиниться рукоять коробки передач и полупустая бутылка газированный воды, стоявшая рядом; потом — поцелуй, продолжившийся уже на третьем Женькином этаже, в королевстве памятливых вещей, которым так интересовался в переписке Володя…

…Выбрались из дома они только к вечеру — решили поехать в какой-нибудь ресторанчик в центре поесть пиццы или чего-нибудь ещё, а потом прогуляться. В конце концов, ещё тогда, в переписке, они не раз мечтали о долгой прогулке по набережной, о том, как не смогут наговориться, и о том, каким коротким для этого разговора покажется им любой летний день, тем более августовский. Но сейчас, на террасе ресторанчика, Женька сидела притихшая от счастья, говорила мало и много слушала, любуясь своим собеседником и украдкой вспоминая о нём то, что ей довелось сегодня узнать. Голубая Володина футболка поло свежо оттеняла его загар и как бы подчёркивала ясность светло-зелёных глаз, смотревших на Женьку с нежно-взбудораженным интересом. Володя резал пиццу, разливал по стаканам сок, раскладывал салфетки, о чём-то спрашивал официанта и много говорил. О Дианке, о канале, который «подзабросил в последнее время», но больше всего — о книге. Это было их общее детище — и говорить о нём было особенно приятно. Редактор издательства попросил несколько рассказов для ознакомления. Рассказы понравились. Договорились, что Володя «сделает» ещё страниц двадцать и отправит окончательный вариант рукописи.

— Понимаешь, я уже не знаю, о чём писать, — лучась, говорил он. — Я уже всё рассказал! Всё, что за эти годы случилось со мной в лесу интересного.

— Так уж и всё? — с улыбкой спросила Женька, заглянув цепким взглядом в какое-то тайное заволодье.

— Вроде да… Хотя… — Володя хлопнул себя по колену, словно что-то припомнив. — Про поросят-то ещё не было!.. Вот умеешь же ты меня раскрутить с ходу!

— Про поросят? Так-так, поподробнее!

— История, конечно, не совсем лесная, но всё-таки… Когда мы за город переехали, Таня огородик решила разбить. Картошка, капуста, кабачки… А забор не сразу поставили, только на следующий год. И вот, значит, конец августа. Пора эту самую картошку копать. Просыпаемся как-то утром — а она выкопана чуть ли не на половину. Там грядок-то раз-два и обчёлся! И кто-то то ли за ночь, то ли на рассвете хорошо так порылся! Таня в крик: «Воры!» А я по следам понял, какие там воры: свинка дикая с поросятами из леса приходила. Потом мы видели их разок в окно. Утром. Я воды попить вышел, вижу в окно — роются! И так усердно, значит, орудуют! Я смеюсь, а Таня прямо в пижаме швабру схватила и в огород с криком: «А ну-ка марш от моей картошки!» Написать об этом, что ли?

Женька рассмеялась.

— Напиши, конечно! Ты так здорово об этом рассказываешь! Что сказать — талант!

— Думаешь? — обрадовался Володя. — Хороший сюжетец для зарисовки?

— Более чем, — авторитетно подтвердила Женька.

Она не сводила с Володи глаз, наслаждалась его счастливым видом и вместе с тем чувствовала, что она не совсем здесь. Одна нездешняя Женька осторожно нажимала в памяти ноту «мы», несколько раз прозвучавшую в Володином монологе, исподволь прислушивалась к ней; другая — сопоставляла их беседу с перепиской, как танец, кружившей душу две волшебные недели; третья — мечтала скорее остаться наедине с собой, чтобы, вспоминая случившееся, дойти до «сердца аромата» этого удивительного дня, невесть откуда залетевшего в её жизнь…

31

А между тем дни следующие оказались ничуть не менее удивительными. Днём Женька порхала по магазину и, удивляя коллектив, на лету выполняла свои обязанности: развесить вещи, проконсультировать покупателей, пробить покупки, навести порядок. Вечером к ней приезжал Володя и оставался у неё едва ли не до самой ночи. Он оставался бы и на ночь, но Женька выпроваживала его «к Дианке», которая в это время оставалась одна и, по словам хозяина, грустила и просила передать, что ждёт в гости на выходные и жаждет совместной прогулки по лесу. Кто же устоит перед такими планами? Явно не Женька. Женька сразу же начала паковать рюкзак и даже сбегала в магазин за большой упаковкой собачьего корма.

Первые выходные этой счастливой рабочей недели были уже не за горами, если не иметь в виду горы одежды, которые Женьке приходилось «сворачивать» ежедневно в торговом зале и на складе. Но ей всё нравилось. Особенно то, что, в отличие от преподавательской работы, тут не нужно было много говорить — и мыслям, не требующим озвучки и строгого порядка, в голове было вольно и свежо. Физической усталости она почти не чувствовала или просто не обращала на неё внимания. Она вся была в себе, в своём. Не вникала в разговоры сослуживиц — и при этом у неё неплохо получалось поддерживать эти хитро-бесхитростные беседы: не нырять глубоко ни в какое обсуждение и всё же парой-тройкой метких фраз участвовать в диалоге. За глаза её почти сразу окрестили «странной». Вскоре она об этом узнала, но и это ничего для неё не значило и никак её не огорчило. Странная так странная! Со стороны она