Тринадцатый. Мой любимый номер - Верона Виера

пинают под дых. А глаза Анны Сергеевны округляются, выдают ужас:

– Тьфу на тебя, дурачок! – приложив ладонь к области сердца, она восклицает. – Не дай бог!

Не будь у меня сотряс, она бы точно влепила подзатыльник.

– Только напугали и измазали грязью, представляете?

Анна Сергеевна почему-то ищет сочувствие не у меня, а у мужика. Тот сочувствует, но слишком театрально. Он кивает и медсестра переводит взгляд снова на меня.

– Так долго собиралась, макарон тебе наготовила. Красивая вышла из дома, а они… утопили в луже документы, ключи и телефон, подонки, – она задумчиво качает головой. – Поэтому к тебе и не приехала, а предупредить не смогла.

– Я их найду, – говорю твёрдо и злюсь на себя: нахрен мне нужны были эти макароны. – Они подписали себе смертный приговор!

Цежу сквозь зубы, пытаясь справиться с гневом.

– Так, герой! Я вижу, что моя дочь тебе нравится, но я не хочу, чтобы следующее её посещение оказалось посещением твоей могилы! Поэтому – давай-ка без резких движений! Договорились? Тебе противопоказано, – она строжится, вскидывает бровь и буравит меня взглядом. – Мы сами как-нибудь разберёмся.

Стиснув зубы, я делаю вид, что соглашаюсь, киваю, а у самого внутри всё кипит.

– С Женей всё хорошо, просто испугалась немного. Документы мы восстановим, телефон купим. Поэтому, твоя единственная задача – поскорее поправиться. Ты нужен ей. Живой и здоровый.

– У меня не так много друзей, чтобы закрывать глаза на такие вещи, – я делаю над собой усилие и говорю спокойно.

– Друзей? Ну да…. – она вздыхает с улыбкой. – Поправляйся, друг.

Анна Сергеевна берёт с тумбы разнос, а я невольно улыбаюсь, прокручивая в голове её слова.

Я ей нужен….

От этой мысли капкан ослабляет хватку, дарит тепло, щекочет сердце.

– Поправляйтесь, мальчики, – открывая дверь, Женькина мама, оборачивается.

Как только она выходит из палаты, я снимаю телефон с зарядки.

– Симпатичная сестричка, не то, что утром! Да… .

Сосед мечтательно улыбается, глядя на дверь.

– Она замужем, а у вас есть жена, – обрубаю его фантазии.

– Одно другому не мешает.

– А вам, видно, мало дали по башке.

– Да, что ты понимаешь? – он достаёт из ящика тумбы потрепанную книгу и, раскрыв на середине, изображает умника. – Доживёшь до моего возраста, будешь петь по-другому.

Дебил!

Закрываюсь с телефоном в ванной.

Нахожу в контактах номер Иванова. Не помню, когда и по какой причине записал, но видно настал повод позвонить.

Отвечает на вызов со второго раза.

– Если я узнаю, что это твоих рук дело – я тебя размотаю, понял?! – сходу запугиваю, чтобы знал, что я не шучу.

– И тебе доброй ночи, Барсук! Ты там совсем отъехал? Че за предъявы?

– Ты подослал к Женьке пятерых?! Зачем? Она не причём! Это я попросил её прийти и поддержать. Мне предъявить слабо или опять струсил? Наезжайте на меня, а Женьку не трогать, понял?!

Ору на него в трубку.

– Тебе там озверин колят? Ты можешь нормально изъясняться?! Подослал, Женька, струсил, пятерых… ты о чем Барсук? Я не догоняю твой ассоциативный ряд.

Ух ты, мля, новые словечки.

– Ладно. Даю последний шанс признаться. На Женю, сегодня напали пятеро идиотов, изваляли в грязи, утопили вещи. Избили. Ты подослал?

– Ты дебил, Барсук?! Нахрена мне это надо? Я девчонок трахаю, а не бью! И вообще, я сегодня с горшка с утра не слазию, кстати, благодаря твоей Жене!

– Вот именно, Иванов! Моей Жéне! Узнаю, размотаю тебя и весь ваш класс!

– Ты точно не в себе! Во-первых, я не в курсе за эту ситуацию и узнаю только что от тебя, но я выясню кто, что и почему. А во-вторых, с какого хрена она стала твоей? Напомни-ка этот момент.

– Тебя это не касается.

– Ещё как касается, Макс!

– Я тебя предупредил!

– А я тебя услышал, – он усмехается, – но слушать не буду. Поправляйся там, а то достойных соперников нет.

– Пошёл ты!

– И тебе того же!

Отключаюсь. Если завтра не выпишут – сбегу!

Ворочаюсь, не могу уснуть. Как представлю, что Женька одна против пятерых ублюдков, как над ней издеваются, так зубы сводит от злости.

Иванов, вроде, не врёт. Тогда кому хватило наглости? Может, не из-за меня? Может, «залётные» из другого района, а Женька просто встретилась на пути?

Я давно такого не чувствовал: страх потери близкого мне человека.

Когда отец уезжал, я предчувствовал, что он не вернётся. Нет, не так. Я знал. Хотел было броситься, кричать «останься», но нельзя. Долг. И я, вроде как, мелкий, но мужчина. Поэтому всё, что я мог – засунуть предчувствие в свой зад, и, стиснув зубы, стойко смотреть на отца, провожать на тот свет. Невозмутимо запоминать его лицо: строгий взгляд и сдержанную улыбку. А теперь он смотрит на других там, в части, с доски почета.

Сосед храпит, как застрявший перфоратор в бетонной стене. Вставляю наушники, врубаю The chemical brothers, трек Escape 700 – идеально, чтобы выпустить пар на тренировках.

Мне пока нельзя, поэтому, взяв из упаковки две полторашки воды, лёжа жму их как гантели. Сметаю надоедливые мысли.

Не выспался ни хрена. В шесть утра пришла другая медсестра с уколами. Потом завтрак и обход главврача.

– Ну что, Барсуков? Как себя чувствуешь? Голова ещё кружится, тошнота?

Мужчина лет пятидесяти Кавказской внешности стоит рядом с кроватью.

– Нет. Чувствую себя отлично. Меня выпишут?

– Я бы подержал тебя до понедельника, – он задумчиво вглядывается в моё лицо. – Уколы есть кому ставить?

– Да, – без сомнений отвечаю. – Ваша медсестра – моя соседка.

– Это которая?

– Анна Сергеевна.

– А, ну, тогда… ближе к обеду придёт невролог и, если он даст добро, в четыре зайдешь в мой кабинет за выпиской.

– Спасибо!

– Пока не за что.

Главврач переходит к соседу с вопросами, а я, довольный, беру телефон и пишу мамульке.

Мама обещает забрать на машине, но я говорю, что сам, вызову такси.

Невролог даёт добро. Правда, приходится как преступнику, севшему за руль в нетрезвом виде, с закрытыми глазами пройти испытания. Пройтись по линии и указательным пальцем найти кончик носа. Не идеально, не с первой попытки, но всё же сдаю.

Такси тормозит у подъезда нашей старой общаги.