Бывшая жена олигарха - Мира Линч
Большая Бронная оказалась тихой улицей, непохожей на шумный проспект, где стояла их высотка. Здесь были старые дома, дворы-колодцы, запахи из подворотен — жареных семечек, кошачьей мяты и ещё чего-то неуловимого, советского, из её детства. Дом 14 оказался серой пятиэтажкой без лифта, с облупившейся краской на дверях и домофоном, который пищал так, будто у него болели зубы. Лиза набрала 41 на панели, дверь щёлкнула, и она вошла в подъезд, пахнущий хлоркой и старыми газетами. Третьим этажом — без лифта, ступеньки скрипели под ногами, и Лизе показалось, что весь дом затаил дыхание, наблюдая за ней.
Квартира 41 была на третьей площадке. Дверь — старая, деревянная, с облупившейся краской — была приоткрыта, как и обещал Макс. Лиза толкнула её и вошла.
Она ожидала увидеть берлогу холостяка — грязную посуду в раковине, разбросанные носки, горы компьютерного хлама. Но квартира Макса оказалась… чистой. Не стерильной, как её дом, а чистой по-другому — с душой. Маленькая прихожая вела в комнату, которая была одновременно и гостиной, и спальней, и кухней. В углу стояла кровать, застеленная тёмно-синим пледом, с горой подушек. У окна — письменный стол с двумя мониторами, клавиатурой, которая светилась цветными огоньками, и парой фигурок супергероев. На кухонной стойке — открытая бутылка красного вина, две тарелки, две вилки, две свечи, которые ещё не зажжены. В воздухе пахло деревом, озоном и… базиликом. На плите что-то шипело.
— Проходи, не стесняйся, — голос Макса раздался из-за стойки. Он стоял у плиты в джинсах и тёмной футболке с длинными рукавами, на которой был изображён череп и надпись на английском «Dead inside». Фартук — клетчатый, домашний, смешной — делал его почти беззащитным. Он обернулся и улыбнулся — той самой улыбкой уголками губ, от которой у Лизы подкашивались колени. — Я готовлю пасту с морепродуктами. Умею только это и ещё яичницу. Так что не жди кулинарного шедевра уровня «ресторанный критик».
— Я не критик, — сказала Лиза, закрывая за собой дверь. Она сняла пуховик и повесила его на крючок, который, судя по всему, был единственным в прихожей. Туфли поставила рядом с его кроссовками — большими, стоптанными, с каким-то розовым пятном на носке. — Я женщина, которой надоел идеальный пашот.
Макс рассмеялся — низко, почти мурлыкающе, и этот смех прошёлся по её позвоночнику тёплой волной.
— Тогда ты по адресу, — сказал он. — Здесь пашотом даже не пахнет. Будет слегка переваренная паста и вино, которое я выбрал потому, что у него красивая этикетка. Садись.
Она села на высокий табурет у стойки. С этой точки была видна вся квартира — от кровати в углу до маленького балкона, выходящего во двор, где висело бельё и стояла чья-то старая ёлка, забытая с прошлого года. На подоконнике спал Зевс, свернувшись калачиком, и даже не пошевелился, когда Лиза вошла — только ухо дёрнулось, признавая знакомый запах. Квартира была маленькой — не больше сорока квадратных метров, — но в ней было столько воздуха, столько свободы, что Лизе показалось, что она может дышать полной грудью впервые за десять лет. Никакого мрамора. Никакой латуни. Никакого стерильного запаха кондиционера и идеально разложенных вещей. Здесь пахло жизнью.
Макс поставил перед ней тарелку с пастой — на самом деле она выглядела аппетитно: креветки, мидии, колечки кальмара, посыпанные пармезаном и свежим базиликом. Он налил вина в обычные стаканы — не в бокалы, а в толстостенные стаканы, которые Лиза видела только в недорогих барах.
— За что пьём? — спросил он, поднимая свой стакан.
— За правду, — ответила Лиза, глядя ему в глаза. — За то, чтобы не врать хотя бы здесь.
Они чокнулись, и Лиза сделала глоток. Вино оказалось терпким, чуть сладковатым, с нотками вишни, и она почувствовала, как тепло разливается по телу, расслабляя мышцы, которые были напряжены последние две недели.
Паста была вкусной. Не идеальной — креветки чуть пережарены, мидии попадались с песком, — но Лизе показалось, что она ест божественную пищу, потому что её готовил для неё Макс. Потому что он стоял у плиты, смотрел на неё, улыбался и не командовал, не критиковал, не сравнивал с эталоном. Он просто был рядом.
— Ты красивая, — сказал он, когда она доела. Просто, без надрыва, как констатируют факт: небо голубое, трава зелёная, Лиза красивая.
Она почувствовала, как краснеет — по-настоящему, до корней волос, до кончиков ушей. Ей было тридцать пять, она была замужем десять лет, но краснела, как девочка-подросток на первом свидании.
— Не говори так, — попросила она, отводя взгляд.
— Почему? — Макс наклонил голову, и его чёлка упала на глаза.
— Потому что я могу поверить.
— А ты не верь, — он усмехнулся. — Просто прими как факт. Как то, что за окном снег. Или что я люблю тебя.
Стакан с вином выпал бы у Лизы из рук, если бы она его не поставила на стол за секунду до того, как эти слова сорвались с его губ. Она замерла. В комнате стало тихо — даже Зевс перестал посапывать во сне. Свечи, которые Макс зажёг, когда она ела, мерцали жёлтым светом, отбрасывая тени на его лицо, делая его чужим и родным одновременно.
— Что ты сказал? — спросила она шёпотом, хотя прекрасно расслышала каждое слово.
— Я люблю тебя, — повторил Макс, не отводя взгляда. — Я знаю, что это безумие. Я знаю, что мы знакомы меньше месяца. Я знаю, что ты замужем за человеком, которого я собирался уничтожить. Я знаю всё это. Но я всё равно люблю тебя. Любил с той секунды, как ты повернулась ко мне в лобби-баре. Твои глаза — они такие… потерянные и одновременно полные надежды. Я не мог не влюбиться.
Лиза сидела, не дыша, и чувствовала, как внутри неё что-то ломается — последняя стена, последний барьер, который она строила десять лет. Она смотрела на него и понимала, что он не врёт. Не может врать — не с таким лицом, не с таким голосом, не с такой дрожью в руках, когда он взял её ладонь и прижал к своей груди, прямо к сердцу. Сердце билось часто, неровно, как у загнанного зверя.
— Макс, — сказала она, и голос её прервался. — Ты не можешь меня любить. Ты меня не знаешь.
— Я знаю достаточно, — возразил он. — Я знаю, что ты просыпаешься в пять утра, чтобы приготовить завтрак
