За секунду до любви - Вирсавия Вайс

— Сильнее! Вот так! Молодец!

Новая волна, ещё более чудовищная. Казалось, тело разорвётся пополам, не выдержав этого чудовищного давления. Я закусила уже прокушенную губу, и новая струйка крови потекла по подбородку. В глазах потемнело. В ушах зазвенело.

Взрыв. Огненный шар, поглощающий машину. Чёрный дым, застилающий небо. Снег летящий в меня, осколки, пронзающие спину, глухой удар и темнота.

— Нет! — вырвалось у меня, но это был уже не крик, а хриплое, отчаянное отрицание. Не этому. Я не для этого выжила. Не для этого терпела удары, ползла по лесу, боролась за каждый вздох.

— Для ребёнка, Маша! — крикнула бабка Лида, и её голос, обычно тихий, прозвучал резко и властно. Она прижала прохладную, мокрую тряпку ко лбу. — Тужься для дитятки! Выталкивай!

Дитятко. Это слово пронзило мрак боли, как луч. Не «оно». Не «плод». Дитятко. Наше. Моё и... его. Того, чьё имя всё ещё пряталось в самой глубине, заваленное обломками памяти, но чья суть — сила, ярость, любовь — была со мной здесь и сейчас.

Я собрала в кулак всё, что осталось. Каждый обрывок воли, каждую крупицу отчаяния, всю ту дикую, материнскую ярость, что поднималась из самых глубин. И с рыком, в котором смешались боль, страх и безумная надежда, вытолкнула.

Мир перевернулся, сжался в точку невыносимого, разрывающего давления — и лопнул.

Тишина. Настоящая, глубокая, оглушающая. Боль отступила, оставив после себя лёгкость, странную и пугающую. Я лежала, не дыша, уставясь в потрескавшиеся балки потолка, ожидая... чего?

И тогда он раздался. Не крик. Плач. Тонкий, чистый, невероятно громкий в этой тишине. Звук новой жизни, ворвавшейся в мир с протестом и требованием.

— Девочка, — устало улыбнулся Кузьмич, передавая её ба. — Красавица. Голосистая. Вся в мать.

Бабка Лида уже возилась вокруг неё, обтирала, пеленала. Потом положила на мою грудь этот маленький, тёплый, дышащий, деловито копошащийся в пелёнке комочек.

— Титьку дай ей. — улыбнулась она, отворачивая кончик пелёнки.

Я посмотрела на неё. На сморщенное, недовольное личико. На тёмный, ещё влажный пушок на голове. На крошечные, сжатые кулачки. И всё внутри перевернулось.

Она тихонько захныкала, и я тут же приложила её к груди, с невероятным трепетом глядя на то, как она обхватила своими губками мой сосок, с таким важным видом, что я тихонько засмеялась, тут же закусывая губы, боясь спугнуть это волшебное мгновенье.

Боль, страх, потерянная память, враги, погоня — всё это разом отступило на второй план, стало далёким и неважным. Потому что здесь, на моей груди, лежало самое настоящее чудо. Живое, хрупкое, беззащитное и невероятно сильное. Моя дочь.

Слёзы хлынули ручьём, тихие, очищающие. Они смешивались с потом, катились по моим щекам, но это... Это было неважно. Я прижалась губами к её макушке, вдыхая этот божественный, ни на что не похожий запах — молока, чистоты и новой жизни.

Кузьмич, вытирая руки, смотрел на нас. В его глазах, уставших и мудрых, светилось глубокое, спокойное удовлетворение.

— Вот и нашла, — сказал он тихо, больше сам себе. — Самую главную дорогу.

За окном выла метель, запирая нас в этом коконе тепла, умиротворения и...любви. Здесь, в глухой, заброшенной деревне, в этом старом, затерянном в дремучем лесу домике, на скрипучей кровати, бушевала другая буря. Буря тихого, всепоглощающего, абсолютного счастья. Оно было куплено дорогой ценой. Но оно того стоило. Каждой капли крови. Каждой слезы. Каждого вспыхнувшего в агонии обрывка памяти. Потому что теперь у этой памяти, у этой боли, у этой жизни — было лицо. Маленькое, красное, недовольное и самое прекрасное на свете. Личико моей дочери.

Как жизнь так может измениться? Сразу? Бесповоротно? Раз и навсегда? Я даже не знала об этом. Память возвращалась, заполняла белые пятна постепенно, выстраивая всё в логическую цепочку. Господи, какой я была дурой? Всё что-то трепыхалась, и к чему всё это привело? Хотя...

Улыбнулась. Если бы я была другой, разве у меня появилось бы это чудо, которое сейчас плавающими глазками следило за моими руками, укачивающими колыбель, привязанную к потолку за длинное полотенце.

Дед притащил её с чердака ещё неделю назад, намыл и высушил на печке. Бабка Лида достала из огромного сундука комплект детского постельного белья ещё её сына, и сейчас Маруська сонно щурилась, хватая в кулачки пододеяльник, натягивая его на личико и тут же вереща.

Неделя...

Я мама уже неделю. Кузьмич выписал медицинское свидетельство о рождении, и мне, по большому счёту, было бы не плохо выбраться до администрации, но...

Я вздохнула. Во-первых, куда я пойду без паспорта, а во-вторых, я никуда не хотела идти вообще. Я боялась разрушить свой маленький хрупкий мир, может, поэтому и не брала телефон, хотя... Я вспомнила все номера. Даже позвонила по одному. Уже ночью, замотавшись в дедкин тулуп и натянув огромные валенки, вышла в промёрзшие сени.

Палец щелкал по клавишам кнопочного телефона, закусив губу, я смотрела сквозь замёрзшее окно на звёздное небо. В городе звёзды никогда такими не были, они горели настолько ярко, что казались фонарями, а луна... Её сливочно-жёлтый диск висел над лесом и заливал землю своим странным, каким-то гипнотическим светом.

— Пожалуйста... Пожалуйста... Возьми трубку... - мысленно молила я, даже не зная, что скажу, если услышу его голос. Ведь он не искал меня. Прошло уже больше двух месяцев с того страшного дня. Но меня никто не искал.

В трубке щёлкнуло. Холодный металлический голос равнодушно выдал фразу, которую я слишком часто слышала, звоня именно по этому номеру: «Телефон абонента выключен или находится вне зоны действия сети».

— Ну вот и всё. — вздохнула я, засовывая телефон в глубокий карман шерстяного сарафана, толкая ногой дверь и выходя на крыльцо, запрокидывая голову и глядя в бархатно-чёрное небо, чувствуя, как по щекам текут слёзы.

Это было пять дней назад, и больше я даже попыток не делала. Зачем? Кому я там нужна? Тем более, куда я сейчас с Машкой? На снегоходе Кузьмича? Смешно. Морозы стоят под тридцатку, Маруське неделя. Почти час по зимнему лесу? Тем более, фельдшер всё-таки поставил местную администрацию на уши, пригрозив им прокуратурой, и электричество нам наконец-таки дали. Так что... Я плотнее закуталась в тулуп и спустилась с крыльца, дошла до дровника и, взяв пяток полешков, вернулась в дом. Стянув валенки и тулуп, подошла к печке и, приоткрыв вьюшку, подкинула дрова в топку. Они радостно затрещали, добавляя уюта и тепла.

Дверь скрипнула, и в комнату вошла бабка Лида.

— Чего полуношничаешь? — заворчала она, наливая из ведра в чайник воду и ставя его