Зараза, которую я ненавижу - Ксюша Иванова
— Ой, — пугается она, вжимаясь в меня сбоку.
— Страшно? — смеюсь, неожиданно забывая о своих реально очень больших проблемах.
— Очень…
Я помню. Когда ситуация реально швах, Зараза никогда не солжет.
Но если нужно сражаться, за своих будет биться до последнего.
Я зачем-то всё помню о ней до сих пор… Правда, теперь я для нее уже не «свой», чтобы за меня биться…
— Ты подслушивала?
— Зачем сразу подслушивала? Случайно услышала.
— Слушай, а давай ты мне поможешь?
— Я? Тебе? Да с какой стати?
А я и сам не знаю, какой такой помощи у нее собираюсь просить. Просто вот это всё произошло сейчас с падением, и я зачем-то притащил ее…
Где-то совсем рядом, буквально за стеной, в соседней комнате, вход в которую прикрыт закрепленным в проеме одеялом, вдруг раздается скрип. Не такой, как если бы открылась дверь и заскрипели несмазанные петли, а скрип половиц, как если бы кто-то неторопливо, с расстановкой, шагал откуда-то сюда, к этой комнате.
Окна занавешены тоже, а потому в сумраке создается ощущение чьего-то близкого присутствия.
Яська, не дыша, смотрит на меня с выржением ужаса на лице.
А меня разбирает смех! Потому что я уверен, там в другой комнате — кошка, ну, или сквозняком какую-нибудь доску шевелит, короче, есть какое-то реальное, нормальное объяснение, а не вот то всё, намек на что отражается сейчас в ее черных глазах.
Скрипение половиц медленно, но неуклонно движется в нашу сторону.
Дергаюсь к дверному проему, чтобы откинуть одеяло и просто посмотреть, что это за ерунда, но Яська хватает за руку и прижимается сбоку.
— Стой! Это же она!
— Кто? — едва сдерживаю смех, но не иду, не иду туда! Потому что… Ну, как пойдешь, если вот сейчас я держу ее за руку? Если она сама взяла… Если мы вдвоем, отрезаны от всего мира. И она напугана. А я могу ее защитить.
И хочу.
Провожу ладонями по ее плечам, вниз по рукам, до самых ладоней. Боже, какая же она… Нежная, красивая, теплая. Как у нее глаза блестят в полумраке… Сердце разгоняется в груди так сильно, что кажется, бьется уже где-то у самого горла!
— Никита, — шепчет она, чуть наклоняясь в мою сторону.
Мозг пронзает потрясающая догадка! Она хочет, чтобы я ее сейчас поцеловал!
От этой мысли волной возбуждения так торкает в мозг… и не только в мозг, что я перестаю соображать, и начинаю склоняться к ее губам, медленно, не отпуская взгляда.
— Никита…
Господи, мое имя, как музыка в ее исполнении… Дыхание перехватывает.
— Говорят, — вдруг загробным голосом произносит Зараза. — Что ведьма, которая тут жила, ненавидела мужиков-изменщиков. И каждого, кто каким-то образом попадал в ее владения, лишала мужской силы… Напрочь!
Непонимающе смотрю на нее. Это к чему?
— Ты бы поберег свои причиндалы. И бежал бы отсюда без оглядки! Потому что это… Это она там ходит!
Последнюю фразу она заканчивает таким жутким «ха-ха-ха», что я реально немного дергаюсь. Но, естественно, не от страха перед давно почившей бабкой, а скорее от мысли, что Зараза тронулась умом.
— Ладно, — вдруг мило улыбается, подныривает под мою руку и мгновенно подскакивает к двери. — Мне пора!
Исчезает в кабинете Лехи, закрывая за собой дверь.
Щелкает замок.
Да ладно!
Подхожу, дергаю за ручку…
Да быть того не может!
Дверь заперта.
Стою. Думаю. Звать на помощь — несерьезно.
Ломать дверь? Ну, тоже не вариант.
Едва притихший на время скрип в соседней комнате вдруг становится громче и ближе…
12 глава. Женские слабости
Практически бегом пересекаю кабинет шефа.
На столе у Золотарёва лежит мужская сумка. Такая — на ремешке через плечо. Это точно Воронца. Потому что у Алексея я такой никогда не видела.
Она чуть приоткрыта.
Притормаживаю. Не могу удержаться.
Внутри виден уголок бумажника, права в ламинированном чехле, телефон.
Одним пальцем приподнимаю край сумки, косясь на дверь — мало ли, вдруг кто войдёт, вопросов не оберешься!
Мне стыдно и страшно — вдруг кто-нибудь застанет за таким вот занятием, но предчувствие, что туда надо заглянуть, пересиливает стыд.
Под бумажником нитяной браслет.
Вздрагиваю, коснувшись его.
Узна ю.
Мой. Я его когда-то Никите делала.
По коже мурашки бегут от неожиданной мысли — Воронец хранил мой подарок все эти годы? Зачем?
Трогаю туго переплетённые яркие нитки. Они потерты и растрепаны, как будто все эти годы… он носил браслет!
Это… неожиданно.
Это немного меняет тональность.
Я не позволяю себе вдуматься, но глупое сердце сжимается.
Яська, это ничего не значит! Подумаешь, браслет! Да может, он засунул его в эту сумку сто лет назад и забыл думать! И просто так совпало…
Но сам факт… заставляет меня вернуться к двери, ведущей в старую часть дома. И отпереть замок. Потому что если хранил, то я его ТАМ одного не могу оставить, каким бы мудаком он не был!
Вопреки моим ожиданиям, Воронец в ту же секунду не выходит из тёмной жуткой комнатухи.
Заглядываю внутрь.
— Эй! Э-э-эй! Воронец! Ты здесь?
В ответ тишина.
Внутри никого.
Идти во владения старой ведьми очень не хочется. Потому что я не знаю, как другие, но я там, внутри, просто-таки ощущаю её присутствие! И её злобу! Ох, как она ненавидит всех людей! Ох, как желает, чтобы всем было плохо. Только она не может ничего сделать.
— Воронееец! — зову, переступая порог.
Там, внутри дома, много комнат. Но я дальше этой, самой крайней, ни разу не была. И не желаю быть.
Там — её владения, её жилище, хоть её самой уже нет на этом свете. Мама говорила, что мне передалось что-то такое, особенное от цыган, по отцовской линии. Я и сама попрой ощущала это. Вот, например, в тот день, когда увидела Никиту с женщиной возле дома. Меня словно кто-то в спину толкал именно в тот день, чтобы шла к нему.
Как будто этот кто-то хотел мне глаза открыть.
Но… Воронец всё ещё остаётся отцом моей дочери. Пусть отцом никудышным. Но я не могу его там… Мало ли… Вдруг эта ведьма с ним что-нибудь сделает.
С опаской на цыпочках пересекаю комнату и, отодвинув одеяло, перекрывающее вход в другую комнату, заглядываю туда.
И меня вдруг сметает ураганом. И пискнуть не успеваю, как оказываюсь впечатанной в стену спиной, а грудью… в твёрдое тело Воронца.
Зачем? Почему?
Не понимаю.
Да мозг и не желает понимать.
Мозг желает… думать о том, что ладно бы просто поймал и прижал…
