Ксюша Иванова
Зараза, которую я ненавижу
1 глава. 5 лет назад. Не прощу
Сижу на скамейке возле его подъезда. Жду.
Я знаю, что он вернулся из плаванья — на балконе окна открыты. Никита никогда бы так не оставил. Никита такой педант! Уезжая на несколько месяцев, всегда всё закроет, завинтит, проверит.
Он в городе.
Но уже очень поздно, неумолимо холодает, и ветер усиливается, гоняя по асфальту опавшую листву. А его всё нет.
Запахиваю с трудом на мне сходящуюся тонкую ветровку. До четырех месяцев живота почти не было видно, а к пяти он неожиданно начал увеличиваться так быстро, словно там внутри меня рос не ребенок, а арбуз!
Пытаюсь придумать, что ему скажу и как это сделаю. Но не могу!
Сейчас, спустя пять месяцев после нашего расставания, всё то, что он мне говорил в тот вечер, когда мы в очередной раз разругались вусмерть, кажется уже не таким ужасным. И даже то, что он не побежал за мной, чтобы остановить, тоже не ужасает — ну, я-то вообще пять месяцев не решалась к нему прийти! И да, он не пытался меня найти… Но, положа руку на сердце, стоило бы сказать, что я всегда умела прятаться! И отыскать меня в таборе у отца для Никиты было практически невыполнимой задачей.
Мне было так плохо сейчас, что я готова была оправдать всё! И простить ему всё…
Я только одного хотела. Чтобы он, наконец, вернулся домой. Увидел меня. Пусть выскажет все гадости, какие только придут на ум! И что я — взбаломошная, глупая, ненормальная, дикая цыганка! И что такой идиотки он за всю свою жизни ни разу не видел! И… Да что угодно!
Только пусть прижмет меня к себе, как раньше. Пусть поцелует, как раньше, мои волосы. Пусть психует и ругается, только снова станет моим…
Уткнувшись ледяным носом в воротник куртки, я вспоминала дни и ночи, проведенные вместе с ним. Это согревало и давало сил.
Я очень его любила. Нет, не так.
Я его очень люблю.
И он… Я уверена, тоже очень…
Иначе разве мог мужчина так целовать? Иначе разве признавался бы с таким жаром в своих чувствах? Говорил бы, что жить без меня, ненормальной, не сможет?
А какие он дарил цветы! Постоянно. Без причины и повода. А подарки!
Замерзшими пальцами касаюсь массивных сережек в своих ушах. Покачнувшись, они холодным ожогом толкаются в шею. Никита говорил, что эти серьги — настоящие, цыганские, что купил он их у какого-то там очень богатого барона в Италии, и я в них выгляжу, как гадалка, только тюрбана не хватает. И тогда я бежала к нашему шкафу, вытягивала первую попавшуюся вещь и сооружала на голове тюрбан. А он с хохотом ловил меня и… всё заканчивалось страстью… жаркими объятьями…
Он ведь простит меня, правда?
К одиннадцати часам уверенность в том, что Никита сегодня вернется домой начала таять. Как и время до последней маршрутки отсюда. А еще жутко хотелось кушать — в животе сосало так, что мутило и кружилась голова.
С трудом оттолкнувшись от скамейки, я встала и пошла прочь, решив, что завтра обязательно приду снова и дождусь его.
И в этот момент с улицы во двор свернула машина. Даже в кромешной темноте я, наверное, узнала бы его «девочку»! Специально, чтобы меня подразнить, он называл ее так… И ведь получалось! Я ревновала его даже к машине! Да что там! Я ревновала его даже к морю, которое отбирало у меня любимого на долгие месяцы!
Растерянно остановившись возле детских качелей, я замерла, судорожно подбирая, так и не придуманные слова.
Машина лихо затормозила неподалеку от подъезда, чуть ли не в вираже вмещаясь между двумя джипами соседей.
Я сделала пару неуверенных шагов в ее сторону.
Водительская дверь открылась. И оттуда шагнула, цокнув каблуками о тротуар, высоченная женщина явно намного старше меня, с длинными черными кудрявыми волосами, немного похожими на мои. Вульгарно нагнувшись, практически оголяя при этом тощую задницу, она заглянула в салон и игриво позвала:
— Никки, малыш, мы приехали, выходи!
— Отстань, — донеслось из салона. — Я сплю!
— Спать будешь в нашей квартирке, в нашей кроватке, под одеяльцем, — ворковала женщина, пытаясь выудить из салона мужчину.
Я уже узнала. Конечно, я узнала его! Разве могла не узнать — и эту машину, и этот голос, и это «Никки» — его друзья частенько так сокращали Никитино имя… И мне нужно было бы уходить, убегать отсюда! Но я стою и смотрю…
И где-то в глубине души мне верится, что вот сейчас Никита выйдет из машины, увидит меня и всё обязательно объяснится! Всё станет ясно и не больно. Всему найдётся разумное объяснение.
Никита пьян.
За почти год, что мы прожили вместе, я ни разу его пьяным не видела. А чтобы вот так, с трудом выползать из машины — в это даже поверить сложно.
— Девушка, а девушка, чего вы так уставились? — словно сквозь слой ваты до меня доносится голос женщины, которая его привезла. — Пьяного мужчину не видели, что ли?
И я не сразу понимаю, что это она говорит мне.
Я во все глаза смотрю на Никиту. Пошатываясь и матерясь, держась за машину, он распрямляется. И мы встречаемся взглядами.
И он делает шаг в мою сторону.
— Яся? — с наглой усмешкой. — Чем обязан?
По-шутовски якобы снимает с головы несуществующую шляпу.
В эту секунду ровно между нами зажигается фонарь — словно какой-то мистический знак, что вот кто-то там, наверху, за нами наблюдает.
Я не могу от его лица отвести взгляда — он просто прикипел, прирос и не желает отрываться.
Непривычно растрепанный, рубашка на груди неприлично низко расстегнута. И я уверена, что пятна на его лбу и щеках — это вульгарная помада вот этой женщины…
Она сбоку врезается в него, демонстративно обвивает талию рукой, прижимается губами к щеке:
— Никки, кто это? Она больная, да?
— Это Ясмина, я тебе рассказывал, — усмехается он.
Он ей рассказывал! Что он обо мне ей рассказывал? Этой женщине? Да как он посмел?
Разумный человек где-то очень глубоко в моей голове говорит мне, что я сейчас в настолько хреновом положении, что уже не любви у него просить должна, а помощи. Но гордость моя, врождённая, от мамы доставшаяся, заставляет запахну́ть на животе куртку, гордо выпрямиться и, бросив напоследок «Подонок. Ненавижу!», рвануть прочь отсюда.
— Яська! Дура! Стой! — кричит Никита вслед.
Обливаясь слезами, сворачиваю в ближайшую подворотню, чтобы не догнал и не нашел, если вдруг решит догнать и найти.
Прятаться я умею.
2 глава. Наши дни. Чтобы ждали…
— Дядя Ник, — Милана, шестнадцатилетняя дочка моей жены Илоны, стрельнув глазами в спину выходящей из комнаты матери, неожиданно накрывает ладонью мою руку, держащую вилку.
И я мог бы счесть этот жест за просто дружеский, практически родственный — я эту девочку по мере сил и возможностей «воспитываю» уже почти пять лет — но она начинает поглаживать мою кожу большим пальцем. И это переходит рамки.
Поднимаю глаза в лицо девчонке.
Отрепетированно, со знанием дела, но пошло, очень пошло стреляет в меня из-под густых и длинных, словно веера, накладных ресниц. Зачем шестнадцатилетнему ребенку накладные ресницы? Я не понимаю! Вместо того, чтобы учиться, она бесконечно хлопает ими, изображая из себя легкомысленную дурочку. Впрочем, она таковой и является.
Выдергиваю руку.
— У-у-у, чего это ты такой сегодня недобрый, дядя Ник? — дует губки. И вот хоть убейте меня, но мне кажется, что губы у нее подколоты! Ну, не такими они были, кажется, когда я в крайний свой рейс уходил!
— Милана, ты в курсе того, что такое «личное пространство» человека? — сухая и пересоленная яичница не лезет в горло, аппетит пропал окончательно, но я самоотверженно ем, потому что встать и уйти сейчас будет означать для этой девчонки победу надо мной в ее игре, каковой бы она там ни была!
— В курсе. Но мы же родственники. Почти, — закатывает глаза, ресницы слипаются, и мне даже кажется, что когда она начнет их возвращать в нормальное состояние, они не разлипнутся, и ей придется раздирать их руками. Но нет, разлипаются не синхронно и с усилием, заставляя свою хозяйку проморгаться. — А родственникам можно друг друга… трогать…
