Зараза, которую я ненавижу - Иванова Ксюша

Слышу, как возвращаясь, стучит каблуками на домашних шлёпанцах Илона.

Притворно ласково улыбаюсь её дочке и говорю тоже ласково. Неласковые слова.

— Денег не дам. Можешь не просить.

— Почему? — корчит обиженную моську.

— Потому что заход на просьбу был в корне неверный.

— А я думала, что тебе понравится… папочка, — ядовито шепчет, срываясь из-за стола.

Мне не понравилось.

И не могло понравиться. Никогда.

Потому что все вот эти намеки на заигрывания, на подкаты с ее стороны отвратительны. А еще более отвратительно для меня то, что Илона подобные поползновения своей дочки в мою сторону явно поощряет. Как будто не понимает, что это переходит границы нормальных отношений!

Да и в принципе, я не желаю общения с женщинами как таковыми. Будь моя воля, я бы так и не уходил со службы. Море и давно слаженный коллектив лечили любые душевные раны. Но… Оказалось, что в 36 лет тоже можно быть негодным — неожиданно у меня появились проблемы с сердцем и пока временно, на год, а возможно, и на более длительный срок, я был списан на сушу.

Только однажды я позволил себе влипнуть в молоденькую девчонку. Да так, что просто еле выжил. Впрочем, выжил ли я тогда? Или что-то важное во мне умерло, а оболочка так и передвигается по земле до сих пор. Как биоробот…

— Никки, дорогой, что-то не так?

— А? — задумавшись, не понимаю, о чем это она.

Кивает на мою тарелку, в которой остаётся практически нетронутой, ненавистная яичница, которой я за неделю нахождения дома уже наелся просто до кукарекания.

— Не ешь… — обиженно дует губы.

Смотрю на неё. Красивая? Ну-у-у, это смотря что считать красотой.

Ухоженная. Ногти, макияж, волосы, одежда… Даже дома при параде всегда. Ну, во всяком случае, когда я дома. Я её, кажется, даже по утрам не видел растрёпанной и без помады. И никогда не видел ее настоящей.

— Ты чем сегодня заниматься будешь?

— Пара клиентов после обеда… и один поздно вечером, так что ужинать будете с Милашкой вдвоем, — Илона заглядывает в свой ежедневник на телефоне. — А ты?

И да, я в курсе, что она делает массажи мужчинам. И нет, меня это не торкает. И не торкало никогда.

Почему-то вдруг представляется, что на месте Илоны сейчас находится Яська… Такая, какой я ее помню. Роскошная внешне, и при этом наивная, непосредственная, жутко эмоциональная, невыносимо вспыльчивая, самое необычное создание, какое мне приходилось видеть в жизни… И она мне говорит, что будет массировать каких-то мужиков?

Во мне вихрем поднимается дикая злоба и желание убивать! А я, блять, это себе только представил!

А еще стоило бы представить, что она, возможно, замужем сейчас, что у нее, возможно, куча цыганских детишек…

Ярость мечется во мне, не находя выхода и возможности ее применить! Я понимаю, что у меня нет и быть не может никаких причин сейчас так агонизировать! Но аганизирую. Взрываюсь внутренне. Как обычно, когда вспоминаю о ней. А вспоминаю о ней я всегда невовремя…

— Тебя подвезти? Я еду знакомиться с коллективом. Решил согласиться и пойти замом в Лёхину фирму.

— Ну-у, подвези, — подходит со спины, обнимает сзади.

Нет, я всё еще не стал импотентом. И всё также, как и раньше возбуждаюсь от мыслей о сексе. И, наверное, от женских ласк тоже. Но секс с Илоной — это нечто механическое, как в спортзале — ритмично и бездумно, практически без эмоций, иногда даже думая о чем-то отвлеченном. Никакой радости. Никакого удовольствия.

То ли я старею, то ли черноглазая цыганская ведьма пять лет назад прокляла меня.

Илона касается губами кромки моего уха.

И вместо того, чтобы думать о чем-то приятном, я думаю о том, что она испакает меня сейчас помадой и нужно не забыть перед выходом ее стереть. И ловлю себя на мысли, что мне неприятно.

Впрочем, мне кажется, Илоне безразличны мои мысли и чувства.

…Высаживаю ее у массажного салона. Убегает туда, на работу, как на праздник, виляя тощей задницей.

Через мгновение после того, как скрывается за входной дверью, приходит сообщение от нее:

«Вечером с Милашкой меня не ждите. Задержусь. У Катюхи др. Уложи ее спать пораньше».

В смысле «её уложи»? Ей так-то уже немало лет. Пусть сама укладывается!

Накрывает раздражением от того, что Илона не понимает всей сути наших отношений с её дочерью, не видит её всё более откровенных взглядов, не желает слышать намёков, которые Милана без стеснения отвешивает в мою сторону. Может быть, она считает это игрой, но для меня-то это не игра!

Не ответив, еду в Лёхин офис, с трудом паркуюсь в центре города и, подгоняемый Лехиными постоянными сообщениями с требованием поторопиться, буквально врываюсь в длинное одноэтажное здание с яркой вывеской на которой написано: «Территория радости». И ниже: «Мы сделаем каждый ваш праздник неповторимым».

В огромном помещении, чём-то напоминающем ангар для самолётов, только с отделкой поприличнее, куча разномастной мебели, шарики-фонарики-корзинки-картины и чего только нет! А нет, кстати, нормального освещения.

Рискуя сломать ноги, по узкому проходу лавирую между всем этим хламом, пробираясь на далёкий Лехин голос.

Ему нестройно отвечают женские и мужские голоса, хохочут, Что-то переспрашивают.

И вдруг…

Замираю, услышав голос.

Сердце, ухнув в рёбра, устраивает бешеную пляску в груди. А я, идиот, таблетки свои, кажется, не взял — не привык как-то носить с собой, не верится, что я уже дожил до таблеток…

Прислушиваюсь. Да нет! Показалось!

Раньше мне часто её голос мерещился везде. Даже в собственной каюте. Даже в шуме корабельных двигателей…

— Воронец! Ну, Наконец-то! Мы тебя заждались, блин! — из-за какого-то ящика выныривает мой давний дружбан Леха.

Обнимаемся, радостно вглядываясь друг в друга.

— Золотарёв, да ты на суше-то раздобрел, округлился, — шутливо толкаю в его широкое плечо, обтянутое белой футболкой.

— А ты всё такой же…

— Какой?

— Пропали все мои девочки теперь. Вскружишь им голову!

— Я, вообще-то, человек женатый, но…

Я позорно теряю дар речи, выйдя в центр помещения. Потому что первая, на кого натыкаюсь взглядом, это — Ясмина, сучка, испоганившая всю мою жизнь…

3 глава

— Я сказала Золотареву, что увольняюсь.

— Ясенька, дурочка моя стоеросовая, и как подобное тебе могло в голову прийти? — Валентина Александровна, подогнав свою инвалидную коляску вплотную к столу, тянется к чайнику, чтобы налить нам чай.

Как обычно дергаюсь, чтобы ей помочь, но меня останавливает строгий предупреждающий взгляд. Моя квартирная хозяйка, а по совместительству, женщина, спасшая жизнь не только мне, но и моей дочке, не любит, когда её отстраняют от работы. Старается по мере возможностей всё делать сама.

А ещё её надо звать Валюшей и только на ты.

— Я же тебе говорю, Валюша, что компаньоном нашего Лехи оказался Воронец. Тот самый. Отец Розочки. Я же тебе о нём рассказывала! — говорю с укором, искренне не понимая, как до Валентины Александровны не может дойти простая мысль — работать с Воронцом я не хочу и не буду! Я его видеть не могу. Причем физически. Когда вижу, просто умопомрачение какое-то наступает. — Ты не слышишь меня, что ли?

— Валюша у нас, конечно, инвалид, — закатывает глаза в своей обычной манере. — Но пока ещё не оглохла окончательно.

К ней надо привыкнуть. Она — специфический человек, с особенным чувством юмора, но потрясающей доброты. Она может обложить такими матами, что поверить в два высших образования, одно из которых у Валюши педагогическое, станет просто невозможно. Но при этом она для нас сделала столько, сколько не захотел сделать родной отец.

— Ну, прости, я не хотела тебя обидеть…

— Не прощу! — припечатывпет ладонью, увешанной перстнями, по столу. — Не прощу, если уволишься! Ты так любишь свою работу и из-за какого-то мудака должна её лишаться? Это надо быть совсем уж безвольной амёбой, чтобы свою жизнь так уродовать из-за кого-то! А тем более из-за козла, который бросил тебя беременной.